— Тебя.
Эти два слова не разорвали тишину. Наоборот - тишина стала такой плотной, что казалось, её можно потрогать пальцами. Анна даже не пошевелилась. Только выдохнула, как человек, который услышал, что болезнь, от которой он давно лечится, оказалась смертельной.
— За что? — спросила она спокойно.
Он отвёл взгляд, будто не имел права смотреть ей в глаза. Дом стоял совершенно тихий - даже печь не потрескивала. Анна впервые почувствовала, как холодно встало в комнате, хотя дрова ещё горели.
— Говорят… — Матвей сглотнул. — Будто ты помогала укрывать беглецов. Что ночами ходила в лес, приносила кому‑то еду. Говорят, тебя видели.
Она чуть улыбнулась. Не радостно - так улыбаются, когда понимают, что спорить бесполезно.
— Людям иногда хочется верить в чудовищ, чтобы не замечать чудовищ в себе.
Он сел рядом. Руки дрожали.
— Я подал прошение о замене казни. О расследовании. О переносе.
— И что? — спросила она.
Он покачал головой.
— Отказано.
Анна посмотрела на него долго. Тихо положила ему руку на ладонь. В этом жесте не было страха - только нежность, которую не убить ни холодом, ни смертью.
— Матвей… — сказала она мягко. — Ты не можешь не исполнить приказ.
Он закрыл глаза. Слова застряли в горле.
— Я не смогу, — выдавил он. — Я не подниму на тебя руку.
Анна провела пальцами по его щеке, стирая невидимую слезу.
— Ты сможешь. Потому что ты - честный человек. И если ты откажешься… тебя казнят вместо меня.
Ночь была длинной. Они сидели у печи, как в первые годы брака. Говорили обо всём и ни о чём - о том, как она когда‑то боялась темноты; о том, как он нашёл котёнка, который потом убежал; о том, как однажды они смеялись над тем, что в их доме не происходит ничего примечательного. Эти разговоры были их последним утешением, но в каждом слове звучало: "прощай".
Утро пришло холодное, как металлическая миска, оставленная на морозе. Анна оделась сама - просто, спокойно. Завязала косу. Матвей стоял у порога, пытаясь найти слова, которых не существовало.
— Я рядом, — сказала она.
Он кивнул. Слишком резко, словно это могло удержать его от слезы.
Дорога к месту казни шла вдоль поля, где туман стоял такой густой, что казалось - это не трава, а море. Они шли рядом, и никто из них не говорил. На холме уже стояли двое стражников. Им было неловко. Никто не хотел смотреть Анне в глаза.
Матвей поднял топор. Руки дрожали так сильно, что топор едва не выскользнул. Он сжал рукоять, но это почти не помогло - пальцы не слушались, то сводились судорогой, то разжимались сами по себе. Казалось, что мышцы хотят предать его, как предала сама судьба. Анна подошла к плахе спокойно, почти буднично, как будто им предстояло нечто привычное: посадить дерево, поправить крышу, убраться во дворе. Она провела пальцами по шероховатому дереву, медленно, тщательно, как будто проверяла не только температуру, но и сам факт реальности.
— Холодно, — сказала она негромко. — Как ты любишь.
Это была не шутка. Не попытка облегчить тишину. Просто напоминание о том, что у них когда-то была жизнь, в которой было место мелочам. Но сейчас её голос прозвучал так, будто они вспоминают тепло, которого уже не существует.
У Матвея подкосились ноги. Он почти упал на колени - не перед плахой, а перед ней.
— Прости… — выдавил он, еле слышно. — Прости за это… прости за всё…
Анна обернулась. Медленно. Будто не хотела его ранить резким движением. И посмотрела на него так, как смотрела всегда - мягко, ровно, спокойно, будто он пришёл домой и сказал, что потерял перчатки, а не должен сейчас убить её.
— Я люблю тебя, Матвей, — сказала она. — И ничего в мире не сможет это изменить.
Она легла на плаху. Не быстро, не решительно - просто аккуратно, будто устраивалась для короткого отдыха. Положила руки рядом с лицом, как делает человек, который собирается поспать ненадолго. На лице не было страха, только усталость, слишком глубокая, чтобы в неё вмешивались эмоции.
Матвей снова поднял топор. Но намереваться - это одно. Сделать - совсем другое.
Руки опустились сами собой. Топор выскользнул из пальцев, упал в траву с глухим звуком. Матвей закрыл лицо ладонями. Его плечи дрожали. Он заплакал - тихо, как ребёнок, который боится, что его услышат.
— Не могу, — прошептал он. — Не могу… не могу…
Анна приподнялась на локтях. Она не выглядела удивлённой. Она будто ожидала этого.
— Матвей…
Он сорвался.