— НЕ МОГУ! — закричал он так громко, что стражники, стоящие поодаль, вздрогнули и переглянулись. Они не знали, что делать - утешать палача? Приказывать? Уйти? У всех запутались мысли.
Анна подошла к нему. Спустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Аккуратно обхватила ладонями его лицо. Тёплыми ладонями. Единственное тепло за весь этот проклятый день.
— Тогда позволь мне помочь, — сказала она спокойно.
Она взяла его руки. Положила их на рукоять топора.
— Держи, — сказала она, глядя ему в глаза.
Он дрожал так, будто весь холод мира вошёл в него разом.
— Анна… пожалуйста… не надо… — он не умолял о её жизни. Он умолял о другой реальности, которой у них больше не было.
— Если не ты - то другой, — тихо сказала она. — Но я хочу, чтобы это сделал ты. Потому что только ты сделаешь это с любовью.
Эти слова ударили по нему сильнее любого приговора. Туман вокруг них становился плотнее, будто мир сжимался, сокращая расстояние между деревьями, травой, воздухом. Всё исчезало вокруг - действительно исчезало. Остались только они двое. И стражники, которые невольно чувствовали, что стали свидетелями не казни, а чего-то такого, что повторяется раз в столетие и лучше бы не повторялось вовсе.
Анна наклонилась к нему и коснулась его лба своими губами. Её дыхание было тёплым и спокойным.
— Позволь мне уйти так, как я жила: рядом с тобой.
Он закрыл глаза на долю секунды. Когда открыл - уже держал топор иначе. Не руками - волей. Волей, которая ломает человека изнутри. В груди у него что‑то рвалось, крошилось, умирало вместе с ней ещё до удара. Он смотрел ей в глаза до последнего - и она смотрела на него так, будто он был её единственным прибежищем.
Когда топор опустился, туман дрогнул. Стражники отвернулись. Слышно было только дыхание Матвея - рваное, как дыхание утопающего. Он опустился на колени, прижал Анну к себе так, будто мог вернуть её теплом рук.
Но Анны уже не было. Тело оставалось, как память. А душа ушла. И Матвей понял, что теперь он тоже мёртв - только его приговор ещё должен был настигнуть.
В тот же день Матвей сдал топор. Снял кожаный фартук. Ничего не сказал начальству - просто положил всё на стол и вышел. Его не остановили: никто не посмел. Он шёл медленно, словно ещё нес на себе её вес.
Никто потом не видел его в деревне. Говорили, он ушёл в лес. Говорили, повесился. Говорили, стал отшельником. Но одна вещь осталась неизменной: каждую весну возле старой рощи росли два куста белых цветов. До того их там не было.
И если кто‑то случайно проходил мимо, ему казалось, что в тишине слышны шаги - тяжёлые, идущие рядом со спокойным, лёгким шорохом платья.
Будто кто‑то всё ещё идёт с тем, кого любит. Даже после концов всех дорог.
Конец