Когда волна накрывает меня, она оставляет только ослепительную чистую пустоту и бьющееся надо мной сердце Тарна. Он издает низкий, сдавленный рык, его тело напрягается в последнем, мощном рывке, изливая в меня всю свою мощь.
Он обрушивается на меня всем весом, его дыхание горячее и прерывистое у моего уха, его руки крепко обнимают, прижимая к себе так сильно, что практически больно ребрам, но я не хочу, чтобы он отпускал. Никогда.
Мы лежим так, сплетенные, теперь уже чистыe, но все еще пропахшие травами и друг другом. Его сердце бьется под моей щекой. Слышится сильный, неумолимый ритм жизни. Постепенно его дыхание выравнивается, становится глубже. Его рука тяжело ложится мне на спину, начинает медленно, почти неуверенно гладить.
— Мира... — он шепчет, его губы касаются моей макушки. — Моя нежность. Хочу чтобы ты всегда была рядом.
Глава 55
Несколько месяцев спустя
Воздух в Зале Совета снова напряжен, но на этот раз напряжение здесь иного свойства.
Не враждебное, не скептическое, а выжидательное, полное сдержанного любопытства и даже надежды.
Солнечные лучи, падающие через высокие окна, ложатся на массивные каменные плиты пола, освещая лица старейшин и вождей кланов.
Тарн сидит на своем месте. Сегодня он во главе собрания, его поза расслаблена, но в янтарных глазах виднеется привычная твердость. Я сижу рядом, чувствуя, как под ладонями, лежащими на коленях, слегка дрожат пальцы.
Сегодня день истины.
Двери зала распахиваются, и входит Гром. Всё такой же могучий, невозмутимый, с лицом, высеченным из камня.
Но сегодня за ним следует не подмастерье Кхарг, а его ученики. Арн, Берт, Линна, Мина, Элис и Коул. Они выглядят нарядно и очень нервно. Их руки, привыкшие за это время к грубой работе, держат тяжелые деревянные лари.
Гром останавливается в центре зала и, не говоря ни слова, кивает. Ученики по очереди подходят к большому столу совета и с глухим стуком выкладывают содержимое ларей на деревянных подносах.
Тишину нарушает металлический звон и грохот.
На столе оказываются десятки изделий. Не грубые заготовки, не кривые гвозди первых недель, которые я видела в день того злополучного пожара.
Перед нами работа мастеров. Пусть не великих, но умелых.
Серпы и косы с идеально отточенными, гибкими лезвиями, готовые к жатве. Топоры с проушинами, аккуратно обточенными под древко, с ровными, острыми лезвиями. Дверные петли и скобы такой чистоты отделки, что по ним скользит солнечный свет.
И главное на столе лежат инструменты. Молотки, зубила, клещи, стамески. Те самые, что нужны другим ремесленникам в городе. Каждое изделие несёт на себе небольшое, выжженное клеймо, где изображены переплетенные молот и дубовая ветвь, символ новой Гильдии.
— Ну? — раздается хриплый голос Грома, нарушая затянувшееся молчание. — Что скажете, старейшины? Духи земли принимают их труд? Металл поет чисто?
Мааршад, сидевший с закрытыми глазами, медленно поднимается. Он подходит к столу, берёт в руки серп. Проводит пальцем по лезвию, подносит к уху, словно прислушиваясь. Камень на его посохе мерцает ровным, спокойным светом.
— Металл поет, — объявляет шаман, и его голос звучит громко и четко. — Чисто и ровно. В нем нет тревоги, нет гнева. Есть сила земли и уважение огня. Духи довольны. Труд освящен.
По залу проносится облегченный вздох. Но главное испытание еще впереди.
Слово берет старейшина Дуррог. Он тяжело поднимается и, опираясь на посох, подходит к столу. Его старые, подслеповатые глаза внимательно изучают каждое изделие.
Он берет топор, щупает вес, проверяет баланс, проводит ногтем по кромке лезвия. Затем смотрит на Арна, который, кажется, вот-вот лишится чувств.
— Ты делал? — коротко бросает Дуррог.
— Д-да, старейшина, — голос Арна дрожит, но он держится. — Руда из западного карьера. Уголь брал тот, что с дубовой рощи. Плавили с молитвой Грома. Ковалия и Берт.
Дуррог молча кивает. Он откладывает топор и берет тонкое зубило, работу Мины. Изучает его так же пристально. Мина замирает, не дыша.
— А это? — его взгляд буравит девушку.
— Мое, старейшина, — выдыхает она. — Для резчиков по камню. Держать удобно. Не сломается.
Дуррог долго смотрит то на зубило, то на молодых людей, стоящих с гордо поднятыми головами, но дрожащими коленками. Затем он поворачивается к совету. Его голос, в прошлом такой резкий, звучит устало, но с нотками уважения.