— Руки всё ещё дрожат, да и ходить долго не могу. Поднимать тяжести строжайше запретила Лантасса, как и стоять на ногах больше двадцати минут подряд. Память понемногу возвращается, способность соображать тоже. Но физически и магически я тебе не помощник, сын, всё, на что я способен — это разбирать бумаги и злиться на собственную недалёкость. Лантасса говорит, что восстановление может занять год или два. И я, разумеется, подпишу отречение. В таком виде я бесполезен для Даланны, и мы не можем ждать год, нас сожрут. Да и… ты сам всё знаешь.
Никлас устало кивнул:
— Знаю. Всё знаю. Мы много раз это обсуждали. Но ты… ты выдержишь эту помпезную церемонию? — он бросил на отца обеспокоенный взгляд. — Ты уверен, что тебе это не повредит?
Его Величество криво усмехнулся:
— Твой брат со своей жёнушкой сломали мне в основном мозги. Выдержу, там не обязательно всю церемонию стоять на ногах. Да и в любом случае, нам нельзя дальше тянуть. Даланна нуждается в сильном короле, иначе нас порвут на части. И в сильной королеве тоже.
Ник вспомнил письма Найлары и поморщился:
— В сильной королеве, которая заинтересована в процветании Даланны, отец. Ладно. Если ты чувствуешь себя готовым, то всё в силе, и подготовленную церемонию не придётся отменять. Я… мне жаль, что со Стефаном всё сложилось так.
— Мне уже доложили. Он что-то сотворил с собой и изменил внешность, — отец отвёл взгляд. — Это хорошо. Я не хочу, чтобы он остался в истории чернокнижником, лжецом и предателем. Как бы оно ни было на самом деле.
Никлас молча положил руку на запястье отца. Это было их общее горе, и они проживали его, сидя рядом друг с другом в полной тишине.
***
Отречение было назначено на раннее утро, так что Никлас снова спал не больше четырёх часов. Это становилось дурной привычкой, от которой он никак не мог избавиться, причем не то, чтобы по своей воле. Хотелось хотя бы закапать в глаза «Драконьей крови», как делал Рэйнер, но возможности отоспаться потом у него тоже не было. Так что Ник выпил чашку угольно-чёрного кефраша, надеясь, что этого хватит для бодрости, и позволил слугам подготовить себя к церемонии.
Как будущий король, он должен был выглядеть безупречно, даже несмотря на то, что вблизи его увидят только дворяне. А коронация, разумеется, шла сразу следом за отцовским отречением, потому что Даланна не могла себе позволить провести без короля даже несколько дней. Больше всего Никласа огорчало, что Рэй и Коринна всё ещё без сознания после битвы с демоном, и поэтому рядом с ним в этот миг не будет никого, кого он мог бы назвать другом.
Совершенно недостойная слабость, но лгать себе — слабость ещё большая, так что Ник признавал перед собой, что хотел бы видеть этих двоих на церемонии коронации. И ещё больше хотел бы, чтобы их вообще не пришлось подвергать опасности. Хорошо хоть Лантасса уверяла, что оба очнутся, когда восстановятся достаточно, и жизни четы Геллерхольц ничего не угрожает. Никлас с большим трудом представлял, как бы он ждал, пока на его голову нацепят корону, когда немногие близкие люди борются за жизнь в том числе и по его вине.
Но подмога успела к Рэю вовремя, и это немного успокаивало. Как и профессионализм двух женщин-целительниц, которые не покидали постелей больных, дежуря там днём и ночью. Усилием воли, Ник заставил себя вовсе не думать о друзьях, и сосредоточился на том, что нужно сделать. Служанка поднесла к нему зеркало, и он удовлетворённо кивнул: синяков под глазами видно не было, а усталость на дне зрачков вряд ли кто-то рассмотрит из тех, кто на отречение и коронацию прибудет.
С отцом договорились встретиться уже перед храмом. Всё в Даланне нынче так или иначе подчинялось храмам Светлейшего, и все важные события проходили там. Стоило это изменить так быстро, как получится, но пока они просто поставили на место королевского лата своего человека. Точно преданного, и точно не докладывающего обо всем Его Святейшеству. Как же хотелось вцепиться Асмунду в белоснежную бороду и приложить его лицом обо что-нибудь…
Совершенно не королевские желания, да и месть, как сказал бы Чезаре, решительно некуртуазная, но к этому человеку Ник мог испытывать только ненависть, причем такую, что сжигала его изнутри. Сколько горя Первосвященник причинил их семье, сколько боли принёс — сколько ни бей, всё будет мало. Никлас решительно заставил себя не думать об Асмунде, и сел в карету. Утро выдалось морозным, в этот раз осень больше напоминала первый месяц зимы, но это отлично перекликалось с его настроением. Не хватало разве что снега.