Две кареты встретились и, вместе с эскортом, выстроились в процессию, которая занимала всю улицу. Обычно здесь было множество мелких лавочек, и гуляющих зевак, но в честь коронации площадь перед храмом полностью расчистили и огородили, а лошадям, кроме королевских, вовсе запретили приближаться к Единому Храму. Но к аристократам, желающим присутствовать на церемонии, большинство ограничений не относилось, так что из окна кареты Никлас видел множество знакомых лиц, и знал, что все они будут на его коронации.
Отречение считалось трагедией, так что на нём в храме будет только Совет, отец, сам Никлас, и лат Фергус, заменивший сволочного Вистана после того, как того судили за участие в заговоре против правящего рода. Но все эти люди останутся у ворот — и хлынут внутрь, как только будет объявлена коронация. Никлас видел, что распорядитель церемоний уже стоит перед входом, и ждёт, когда можно будет закрыть двери храма.
Да, без этого напыщенного индюка, папеньки «любимой» Рэйнером Хельги, ни одна церемония не обойдётся, и это Ника тоже совершенно не радовала. Дарэ Кальтербруннен обожал свою глуповатую дочурку, и разумом она пошла именно в него. Впрочем, может и зря он так. Со своими обязанностями церемонийместер уже много лет справлялся великолепно, и никогда не допускал ошибок.
Никлас заставил себя перестать думать и об этом тоже, и вышел из кареты, позволив лакею помочь спуститься. Затем вышел отец, и они дружно кивнули друг другу. А дарэ Торгейр зычным голосом объявил:
— Его Высочество Никлас Алгайский и Его Величество Олдарик Третий Алгайский! Прошу посторониться, и пропустить их в Единый Храм! — стража, стоявшая по обе створки узорчатых позолоченных ворот перед настоящей дверью в храм, многозначительно заступила путь жаждущему знать больше дворянству. Но более явных намёков не понадобилось, и вскоре путь был полностью свободен.
Пока они с отцом шли, специально нанятые по такому случаю барды наигрывали грустную мелодию, а миловидная юная девушка высоким голосом пела о подвигах Его Величества. Никлас не вслушивался, но точно мог сказать, что отец не побеждал в одиночку восьмиглавую мантикору, и не закрывал Даланну куполом от любого зла, потому что таких животных не существует, как и подобной магии. Но кто запретит народу придумывать небылицы?
Парадные доспехи стражников сияли на дневном свету, и слегка слепили глаза, но толпа, на удивление, была молчалива. Кроме игры на лютне, да высокого голоса девушки, Никлас не мог разобрать ни звука. Никто даже не пытался перешёптываться или сплетничать. Должно быть, двор настолько шокировало, что отец и в самом деле отрекается, что ни у кого не осталось слов.
Тем лучше. Никлас приветственно кивнул всем сразу, и сдержанно улыбнулся, следуя за латом Фергусом внутрь храма. И только когда за ними начали закрываться белые тяжёлые двери, он расслышал какие-то шепотки. Впрочем, разобрать их Ник просто не успел. Единый Храм со времен латствования Вистана претерпел изменения. Витражи на окнах были начищены до блеска, зато исчезли фрески, украшенные золотом и драгоценными камнями. Скамьи нынче были не из красного дерева, а из доброго дуба, зато выглядели они опрятно и радовали глаз.
А на алтаре больше не было лишних украшений и парчовых скатертей — он сам по себе белым мрамором возвышался в центре храма, а над ним укоризненно смотрела на прихожан фигура старца в светлых одеждах. За спиной старца — статуя поменьше, изображавшая девичий силуэт наполовину выточенный из редчайшего черного мрамора, а наполовину — из белого. В храмах попроще это чаще всего была деревянная фигурка, выкрашенная в два цвета, но настолько ронять величие центрального, столичного пристанища Светлейшего Фергус бы не решился.
Если бы на то была воля Ника, он вовсе бы снёс храм с лица Даланны. К сожалению, так просто отречься от религии, которая доминировала в Соцветии больше тысячи лет невозможно. Это процесс, которому всячески будут мешать и враги, и бывшие союзники, и Оххрос знает, кто ещё. Но у Даланны нет выбора: либо она отринет Светлейшего, рано или поздно, либо сгинет в глубине веков вместе с Эйлатой. Хорошо, что это понимал отец. И очень хорошо, что он готов сам подписать отречение, и Ник может не переживать, что отца попросту прирежут.
Пока ещё принц бросил взгляд на без пяти минут низложенного короля. Тот был бледен, руки его дрожали, а на лбу виднелись мелкие бисеринки пота, но на ногах отец стоял твердо, и держал на лице спокойное выражение, даже безмятежное. Маска. Но раз у него есть силы держать эту маску перед латом Фергусом и Советом Лордов. Входивший в высшие круги аристократии дарэ Таргенмарк хмурился, и почти был готов открыть рот, чтобы высказать какое-то возражение, но так и не решился.