Катрин простилась со мной и мамой, даже не отведав чудесного ужина, а мама так старалась, и вышла за дверь в летнюю ночь. Ночь подхватила ее аромат с собой, ничего не оставляя мне, и я решил, что этот вечер был сном, иллюзией, миражом. Не было никакой Катрин в моей постели, в моих объятиях. Мне приснилось, причудилось, привиделось. А потом я проснулся, и видение растворилось, оставляя в памяти горькое послевкусие. Наверное, на роду мне написано быть жалким и одиноким. Катрин замужем и никогда не уйдет от профессора ко мне, простому студенту. Да и что я мог ей предложить? Я бы отдал за нее жизнь, бросил бы к ногам весь мир, исполнил бы любой ее каприз. Слово ее закон для меня. Но она не хочет этого, не желает. Я для нее всего лишь игрушка, она пишет эротический роман, забавляясь со мной по ходу написания, черпает вдохновение в моих поцелуях.
Вот и наступил день экзамена, который принимал профессор. Он свое обещание выполнил и выставил мне оценку автоматом. Но все равно пришлось зайти к нему в кабинет за подписью.
- Ну-с, как дела? – спросил он, не поднимая на меня глаз и ставя подпись в зачетке.
- Спасибо, хорошо.
- Екатерина Сергеевна отлично о тебе отзывается. Говорит, что ты замечательный парень. Никак не нарадуется, что именно тебя я предложил.
Я даже не знал, что ему ответить. Наверное, сидел и краснел как рак. Руки мои дрожали, когда взялся за зачетку. Нельзя быть слабаком, нельзя, ведь я обещал ей быть сильным, защитить ее, стать опорой…
И вдруг я понял, что следует сделать дальше. Я должен все рассказать профессору, правду, чистую правду. Я должен поступить как настоящий мужчина.
- Я должен вам кое-что сказать, - начал я…
- Что такое?
- Дело в том, что я и Екатерина Сергеевна…
- Ну-ну…
- Мы лю…
И тут на столе завибрировал телефон профессора. Входящий от «Катеньки». Это была она. Я почувствовал ее кожей за километры.
- Секунду! Мне нужно ответить, - остановил мою исповедь профессор и ответил на звонок.
До меня долетали обрывки фраз. Катрин говорила торопливо, но с нежностью в голосе. «Люблю тебя» сказала она напоследок. Значит, она его любит…
- Так что ты хотел сказать? - вновь обратился ко мне профессор.
- Ничего. Просто хотел поблагодарить вас за работу и за оценку.
На самом же деле я желал умереть. Теперь я знал, что такое вдребезги разбитое сердце.
9.
- Нет, я сказал нет.
Катрин пустила вход запретный прием: жалобный взгляд и прикушенная пухлая нижняя губа.
- Нет, Катрин! Хватит! Я больше не играю в твои игры!
- Умоляю, Андрей! Последний раз!
- Ох, сколько этих последних уже было… И каждый раз я ведусь на твои уловки! Какие же вы женщины коварные создания!
- Умоляю! Необходимо дописать роман. Ты же не хочешь бросить начатое…
- Неужели ты не понимаешь, что это не игры, не какой-то там эротический роман, это мое чертово сердце, которое ты разбила вдребезги! Пару дней назад я признался тебе в любви, а ты сбежала, промолчала и не отвечала на мои звонки и сообщения! Что я должен думать?
- Так надо, понимаешь? Так должно быть!
- Кому надо?
- Мне.
- Зачем я тебе? Скажи, Катрин?
Она закрыла лицо руками и… Вдруг заплакала. Впервые я видел ее слезы. Мне мнилось это чем-то нереальным, ведь такая железная леди, ледяная красавица, как Катрин, просто не может плакать, истончать слезы. Слезы – удел моей жалкой человеческой души.
- Почему ты плачешь? – я тронул ее за руки. – Что случилось?
- Ты меня расстроил.
- Я?
- Да. Ты не понимаешь, как мне важно провести следующую ночь с тобой.
- Нет, Катрин, это не так. Я твой, весь, целиком, без остатка. Я готов разделить с тобой не только ночь следующую, но и свою жизнь. Но ты желаешь вновь какого-то приключения. Мне же нужна ты, просто ты, без всяких приключений. Достаточно, хватит.
- Пожалуйста…
Казалось, она безутешна. Рыдала, хватала себя за волосы, сгибаясь пополам, а я все никак не мог подарить ей утешение, хоть и клялся стать ей опорой.
- Хорошо, Катрин, хорошо, пусть будет так, как ты хочешь…
И с восторженным воплем она кинулась мне на шею, обвила руками и крепко-крепко стиснула. Потом долго-долго целовались, пока губы не распухли от страсти, но мы так и не смогли утолить наш голод.