– Я не могу сказать, где сейчас граф де Грамон.
– О нет, – прошептала Колетт, – значит, мои дядя, тетя и кузен умрут мучительной смертью. Если мы не отыщем Ренара… если он не знает Идальго… если мы не… – Она готова была расплакаться, выдержка почти изменила ей.
Глядя в ее наполнившиеся слезами глаза, барон де Аллат о чем-то размышлял, а потом, решившись, произнес:
– Я не могу сказать вам о Ренаре, но, мадам… Я знаю, где найти Идальго.
Глава 13
Колетт всю свою жизнь прожила почти что на воле. Матушка придерживалась определенных правил ее воспитания, хотела, чтобы дочь подготовила себя к удачному браку, и позволяла Колетт держать в голове те мысли, которые иные сочли бы слишком свободными. Колетт выросла в окружении лесов и полей, а не узких городских улиц; она жила в той местности, которая счастливым образом избежала ужасов войны, прошедшей в стороне. Колетт не ведала, что такое бойня.
Она бы и сейчас охотно не приобретала подобных знаний, но поздно.
Бойня была повсюду.
Страх разливался в воздухе, как молодое вино. Кассиан вел отряд, состоявший из него, Колетт и шести вооруженных до зубов слуг, по улицам, где почти не было людей; барон превосходно знал Париж, и еще он знал, где кипит самая яростная смута. И все же отряд приближался к этим местам. Вдруг из-за поворота вырвалась толпа, и Кассиан, резко поворотив лошадь, крикнул:
– Вправо!
Колетт подчинялась ему беспрекословно, как и слуги. В этих сосредоточенных, хладнокровных мужчинах с трудом можно было узнать лакеев и конюхов. Кассиан не ошибся: граф де Грамон брал на службу определенных людей. Какая простая мудрость: если ты слаб, позаботься о защите.
Ночь смазывалась, накатывала диким пламенем факелов, громкими криками, тошнотворными запахами. Отряд свернул на улицу, где уже вовсю порезвились жаждавшие мести горожане; она была устлана телами так густо, что лошади едва могли пройти.
– Мадам, не смотрите вниз! – резко велел Кассиан. – Смотрите на холку своего коня!
Он сейчас совсем не походил на пьяницу и рассеянного бездельника, каким привыкла видеть его Колетт, – это был воин, готовый броситься в бой, а на поле боя женщина должна подчиняться ему. И Колетт смотрела, куда велели, только все равно видела, видела…
Мужчины, старики, женщины, дети – все гугеноты, а может, и католики, с которыми под шумок свели счеты ушлые соседи. Если уж пошла резня, почему бы не обратить ее к собственной выгоде? Распростертые на мостовой тела, открытые рты, отчаянно распахнутые глаза – в них отражался свет факелов, и у одного трупа они блеснули, как драгоценности, – жуткое, жуткое зрелище! Разгромленные дома, во многих из которых до сих пор орудовали мародеры, смрадный дым там, где уже успели что-то поджечь, и безвольные руки, и испачканные кровью рубашки, и застреленная в упор молодая мать, мертвой рукой крепко прижимающая к себе орущего младенца. Крик был так силен, что Колетт не выдержала:
– Кассиан, возьмем его!
– Нельзя! Нельзя останавливаться!
– Нет! Это нужно сделать!
– Ах, черт, мадам!.. Ладно. Эй, Анри, хватай ребенка, отдадим его людям Идальго.
Оказавшись на руках у дюжего конюха, младенец внезапно умолк, и Колетт стало спокойней.
Чем ближе они подъезжали к Лувру, тем сильнее пахло кровью, тем больше становилось людей на улицах и тем ярче пылали факелы над головами. Мечущиеся огни, свет в растревоженных окнах, очередной протяжный крик, полный смертной муки… Лошади шли галопом, всадники еле удерживались в седлах, но никто не посмел остановить вооруженный отряд.
– С дороги! С дороги! – орал Кассиан, и люди разбегались с его пути. Грохот копыт метался в каменных траншеях улиц, и казалось, будто скачет по небу Дикая Охота, о которой как-то рассказал Колетт Ренар. Они сидели, помнится, за завтраком, и была ранняя весна, и отвар зверобоя предупреждал простуду, и солнце плавало в чашке.
Ночь, Париж, канун Дня святого Варфоломея – ни Грамона, ни отвара зверобоя, только страшная черная ночь.
– Хэй! – заорали отряду. – А ну стойте!
Следующую улицу перегораживали люди в черном; их лица тоже были черны, и тут Колетт поняла, что на лицах этих – маски, а белые хвосты, прицепленные к поясам, – мех зимнего горностая.
Люди Идальго.
Здесь толпа тоже прошлась, но тела лежали не так густо, и до сих пор шел бой в конце улицы; помощники Идальго, которых было немало, охраняли чей-то дом, и Колетт вдруг узнала его – здесь жил Жан де Бовэ, синьор де Брикмо, к нему чета де Грамон не далее как несколько дней назад была приглашена в гости. В окнах особняка горел свет, метались черные тени.
Отряд остановился, Кассиан поехал вперед.