– Тогда, моя дорогая незнакомка, я доверю вам некую тайну. Вы умеете хранить тайны?
– О, конечно.
– Вот в чем я вам сознаюсь: я влюбился в вас с первого взгляда.
Колетт затихла. Это признание звучало уже не шуткой – оно было серьезно.
– Я влюбился в вас, – продолжал мужчина, – однако говорить об этом невозможно, да и для вас рано. Но это подобно грому среди ясного неба. И хотя пока это чувство к вам я сохраню в тайне, дабы никого не огорчать и не предавать ничьих надежд, знайте: если уж судьба указала мне на вас, я не стану противиться этому зову. Вы станете моей, прекрасная незнакомка, рано или поздно, я заполучу вас любым способом, потому что влюблен в вас безумно – и вам придется с этим смириться, вот так!
Она уже не знала, шутит он или всерьез, и решила, что лучшим ответом будет такой:
– А если я скажу, что к вам тоже неравнодушна?
– О, нет, нет, нет! – пропел он тихонько. – Вы не можете, ведь мы в масках, и вы не знаете, кто я! Не спешите говорить о любви. Вы узнаете ее, когда она придет к вам, и другой вы не захотите. А пока оставляю вам мое признание… и мое сердце. Не оглядывайтесь, милая маска, не оглядывайтесь.
– Хорошо… – прошептала Колетт, удивленная, и он ушел, исчез. Когда она обернулась полминуты спустя, на балконе никого не было.
Потом она вернулась в бальный зал; Ноэль говорил с родителями, и Колетт показалось, что, увидев ее, он улыбнулся ей особенно, со значением. Она зарделась, опустила глаза. Этот разговор между нею и кузеном, несомненно, останется в тайне, но теперь она знала, что мечта, которую можно лелеять, – настоящая.
– Но… я думала…
– Ты думала, что это твой кузен Ноэль. Я слышал там, у церкви, в день нашей свадьбы, – усмехнулся Ренар. – Однако Ноэль был ни при чем. Прости, дорогая, что невольно обманул тебя. Только ты помнишь, как я люблю справедливость. Я увидел тебя на балу в Ла-Рошели, и ты была столь блистательна, столь желанна, что я немедленно захотел тебя заполучить. Это было словно откровение: я увидел тебя и подумал о тебе как о своей женщине. Ничего не нужно решать, мучиться сомнениями, – с первого мига мне все стало ясно. Я смотрел на тебя, видел твою молодость и живость, видел, как ты еще не знаешь света, и подумал, что должен поступить справедливо по отношению к тебе. Сказал тайно, что полюбил тебя, но… но затем – поймал в клетку, моя птица.
– Ренар… хватит иносказаний.
– Да, прости меня. Я виноват, безумно виноват пред тобою. Я сговорился с твоей матушкой сразу, там же на балу; сказал, что хочу взять тебя в жены и что это непременно надо сохранить в тайне, в первую очередь от тебя самой. Если по прошествии некоего времени ты, Колетт, не получишь более достойного предложения и при этом будешь влюблена в жениха, – тогда наш уговор с твоей матушкой вступал в силу. Я не мог сразу подрезать тебе крылья и лишить тебя возможности полюбить – хотя это и означало бы для меня поражение. Но я смог бы прожить с этим. А ты такова, что не смогла бы.
– Ренар…
– Погоди, дай мне закончить. Я так долго собирался это сказать, что уже не могу остановиться. И вот все сроки вышли, а ты все еще не выбрала себе никого, и прошлой осенью я написал твоей матушке, требуя исполнения нашего уговора. Если ты не любишь меня сейчас, то полюбишь после – так я думал. Может, и такой старый глупец, как я, тебе на что-нибудь сгодится. По моей просьбе тебя привезли в По на тот бал у принца; я смотрел на тебя и с каждой минутой все сильнее убеждался в том, что сделал правильный выбор. Пойми, я больше не мог жить вдали от тебя. А затем я услышал, как ты говоришь со своим кузеном, и понял, как жестоко лишил тебя мечты. В этом я тоже пред тобою виноват…
Он помолчал.
– Каждый раз, когда ты думала о нем, я видел на твоем лице отражение этих мыслей. Я ревновал тебя ко всем, кто смел бросить на тебя восхищенный взгляд, даже к Беарнцу. Ты дала мне понять, что будешь со мной лишь по воле долга – и я принял твой выбор, не настаивая на том скреплении нашего брака, что происходит в спальне. Я уже заточил тебя в клетку и не хотел более ни к чему принуждать. Я посмел забрать тебя себе, но тем сделал тебя несчастной. И когда, приехав в Париж, ты увидела своего кузена и так обрадовалась ему, я не нашел ничего лучше, чем затеять ссору с бароном де Саважем, чтобы показать тебе свое остроумие во всем блеске – вдруг да захочешь это принять? Вместе со всеми моими тайнами, со всем ехидством, со всем этим лисьим багажом, который я таскаю с собой всегда. Мне казалось, что ты принимаешь это… и я хочу спросить тебя – есть ли хоть проблеск надежды на то, что я смогу исправить то, что содеял?