Я замерла, прислушиваясь. Джон не ответил сразу. Он наклонился, поднял с земли что-то — кусок сбруи, кажется — и начал что-то поправлять в ней большими, неуклюжими пальцами.
— Она напугана, — наконец сказал он.
— Напугана? — сержант фыркнул. — Да она тебя с грязью смешает!
— Дайте ей время.
Его голос был тихим, но твёрдым. Без злости, без обиды. Как будто он говорил о погоде.
Я сжала кулаки. Напугана? Я? Адрианна фон Арренберг, которая в пятнадцать лет одна ускакала на чужом жеребце и вернулась только через три дня? Которая пила наравне с офицерами и смеялась им в лицо, когда они пытались её урезонить?
Я хотела закричать. Хотела подойти и швырнуть ему в лицо, что он ничего не понимает. Что я не какая-то дрожащая овечка, которую нужно утешать.
Но тут он повернулся и увидел меня.
На мгновение его глаза — эти тёплые, нелепо добрые глаза — расширились. Он замер, словно пойманный на чём-то.
— Миледи, — наконец произнёс он. — Вам... нужно отдохнуть.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то колкое, но он не стал ждать, пока я закончу. Просто кивнул сержанту и направился к костру, оставив меня стоять среди ночи, открыв рот.
В следующий раз я проснулась уже в палатке, от резкого щелчка — кто-то поправил полог, и утренний свет ударил мне прямо в глаза. Голова гудела, но уже не так сильно, как вчера. Воздух пах дымом, мокрой травой и чем-то жареным — должно быть, гвардейцы готовили завтрак.
— Миледи, — за палаткой послышался голос рыжей служанки, — барон велел передать, что выезжаем через полчаса.
Я потянулась, чувствуя, как болит спина от жесткой походной койки. Отец, конечно, позаботился о комфорте — палатка была просторной, с ковром на полу и даже умывальником, но... это всё равно была палатка. Не моя комната в столице с шелковыми шторами и камином.
Выбравшись наружу, я тут же зажмурилась — солнце било прямо в лицо. Лагерь уже сворачивали: гвардейцы тушили костер, укладывали палатки, а двое возились с лошадьми.
— Ваше платье, миледи.
Я обернулась — рыжая служанка держала мое вчерашнее подвенечное платье, уже почищенное и выглаженное.
— Оно мне осточертело, — буркнула я, но все же позволила помочь мне переодеться.
Пока служанка застегивала шнуровку, я заметила Джона. Он стоял у кареты, разговаривая с тем самым седым сержантом. В утреннем свете он выглядел иначе — не таким уставшим, более... собранным. Его мундир был аккуратно застегнут, волосы — приглажены, а на поясе висел тот самый меч, который подарил ему отец.
Он заметил мой взгляд и кивнул. Я тут же отвернулась.
— Миледи, — служанка осторожно тронула мое плечо, — вам... может быть, поесть перед дорогой?
Я хотела отказаться, но тут мой желудок предательски заурчал.
— Ладно, — вздохнула я. — Но только если там есть хоть капля вина.
Служанка потупилась.
— Барон велел...
— Что теперь "велел"?
— ...подавать вам только воду и травяной чай.
Я замерла, чувствуя, как по щекам разливается краска.
— Он что, мой тюремщик?
Служанка не ответила, но ее испуганный взгляд сказал все за нее. Я резко развернулась и направилась к карете, на ходу поправляя юбки. Джон, увидев мое приближение, что-то быстро договорил сержанту и сделал шаг мне навстречу.
— Ты выглядишь лучше, — заметил он.
— А ты — хуже, — огрызнулась я, проходя мимо.
Он не стал спорить, просто открыл дверцу кареты и жестом предложил войти. Я фыркнула, но подчинилась — что еще оставалось делать?
Карета тронулась, и через несколько минут деревья у дороги снова поплыли за окном. Я устроилась поудобнее, насколько это возможно в качающейся коробке, и уперлась взглядом в Джона.
Мы подпрыгнули на очередной кочке, и моя голова с глухим стуком ударилась о деревянную стенку. Я вскрикнула, больше от ярости, чем от боли.
— Чертова дорога! — вырвалось у меня, пока я растирала ушиб. — Куда ты везешь меня, в адские глубины?