Джон, сидевший напротив, оторвал взгляд от окна. В свете солнца его лицо казалось высеченным из камня — угловатым.
— В Харрангар, — ответил он просто.
— Тогда почему мы уже второй день едем куда-то в противоположную сторону? — я резко дернула занавеску, показывая на мелькающие за окном бесконечные поля. — Где море? Где мой замок?
Он вздохнул, и я увидела, как его пальцы слегка сжались на коленях.
— Сначала заедем в мое село.
Я замерла.
— В... что?
— В село, где я родился, — он говорил медленно, словно объяснял что-то ребенку. — Там моя семья.
Мой смех прозвучал резко и неестественно даже для моих собственных ушей.
— Ты везешь меня... в какую-то грязную деревню? К крестьянам? — я вскочила, забыв о низком потолке кареты, и тут же ударилась головой. — Ай! Видишь? Даже эта проклятая коробка ненавидит меня!
Джон неожиданно улыбнулся. Всего на мгновение — легкая искорка в глазах, чуть приподнятый уголок губ.
— Ты смеешься? — я чуть не задохнулась от возмущения. — Ты... ты...
— Нет, — он тут же снова стал серьезным, но эта мимолетная улыбка уже обожгла меня сильнее, чем любое оскорбление. — Просто... ты говоришь так, будто я везу тебя в тюрьму.
— А разве нет? — я скрестила руки. — Ты получил меня, как приз на королевской лотерее. Как нового коня или... или пару сапог!
Карета внезапно резко остановилась, и я чуть не упала вперед, прямо к нему на колени. Его руки инстинктивно поднялись, чтобы поймать меня, но я отшатнулась, ударившись спиной о стенку.
— Что происходит? — прошипела я.
Джон уже открывал дверцу.
— Олени, — бросил он через плечо. — Переходят дорогу.
Я высунулась вслед за ним, ожидая увидеть очередную ложь, но... На дороге действительно стояло стадо оленей. Величественный самец с ветвистыми рогами смотрел прямо на нас, его темные глаза блестели в последних лучах солнца.
— Видишь? — голос Джона прозвучал тихо. — Не все в этом мире пытается тебя обидеть.
Я хотела ответить что-то колкое. Хотела крикнуть, что он ничего не понимает. Но в этот момент олень повернулся и легко прыгнул в лес, а за ним последовало все стадо. И почему-то именно это — их свободные, грациозные движения — заставило комок подступить к горлу. Джон снова сел в карету, хлопнув дверцей.
— До села еще час, — сказал он. — Попробуй поспать.
Я отвернулась к окну, прижав лоб к холодному стеклу.
— Ненавижу тебя, — прошептала я. Он ничего не ответил. Но когда карета тронулась, я почувствовала, как его платок — тот самый, который я бросила на пол — осторожно опустился мне на колени. Я не стала его отбрасывать.
За этот час я успела задремать, но ровно до того момента, как карета снова резко дернулась. Я прижалась к окну, протирая глаза — за стеклом мелькали покосившиеся заборы, крытые соломой крыши и широкие поля, уходящие к горизонту.
— Мы приехали, — голос Джона прозвучал неожиданно мягко.
Я едва сдержала насмешку. "Приехали". Как будто это дворец, а не какая-то жалкая деревушка. Карета остановилась с последним скрипом. Прежде чем слуга успел открыть дверцу, я распахнула её сама — и тут же попятилась назад.
Перед нами стояла толпа.
Десятки людей — женщины в выцветших платьях и чепцах, мужчины в грубых рубахах, дети с любопытством разглядывающие карету — заполнили всю деревенскую площадь. И все они смотрели на меня.
— Что это? — прошептала я, внезапно ощутив, как под корсетом учащенно забилось сердце. Джон протиснулся мимо меня и вышел наружу первым, легко спрыгнув на землю. Его встречали радостными возгласами:
— Джонни! Да ты совсем барином стал!
— Смотрите-ка, мундир-то какой!
— А где твоя княгиня-то?
Он обернулся, протягивая мне руку. Его ладонь казалась огромной на фоне моего кружевного рукава.
— Выходи, — сказал он тихо. — Не бойся.
— Я не боюсь! — резко ответила я, но всё же взяла его руку.
Когда я ступила на деревенскую землю, меня окутал странный, непривычный мир. Воздух здесь был густым и насыщенным, словно сотканным из десятков ароматов сразу — дым костров, перемешанный со сладковатым запахом свежескошенного сена, едкая нотка навоза от где-то пасущегося стада, пряный дух печёного хлеба, доносящийся из ближайших домов. Я непроизвольно сморщила нос, но тут же вдохнула глубже — под этой грубой смесью угадывалось что-то тёплое, почти уютное, как запах старой книги или воска в бабушкиной спальне.