Звуки обрушились на меня волной — кудахтанье кур, разбегающихся от колёс кареты, пронзительный визг играющих детей, доносящийся с деревенской лужайки, скрип колодца и плеск воды где-то за домами. Где-то вдалеке мычала корова, а из открытого окна ближайшей избы лилась нестройная песня — женский голос, фальшивящий, но искренний. Эти звуки не сливались в гармоничный оркестр, как на столичных праздниках, а жили каждый своей жизнью, как дикие цветы на лугу.
И взгляды... Боже, эти взгляды! Десятки пар глаз — любопытных, оценивающих, насмешливых — скользили по моему платью, задерживаясь на вышивке, на драгоценностях, на бледной коже рук, никогда не знавших работы. Старухи перешёптывались за моей спиной, пряча улыбки в морщинистых ладонях. Молодые парни застыли, разинув рты, а их жёны тут же одёргивали их за рукава. Детишки толкались, пытаясь разглядеть "барыню", их пальчики, испачканные землёй, тянулись к моему подолу.
Я почувствовала себя диковинным зверем, привезённым для всеобщего обозрения. Каждый мой жест, каждый вздох, каждая складка платья становились предметом обсуждения. Когда я неловко споткнулась о неровную дорогу, по толпе пробежал сдержанный смешок. Когда поправила растрепавшиеся волосы, старухи тут же закивали, оценивая причёску.
И сквозь всё это — запахи, звуки, взгляды — я вдруг осознала странную вещь: здесь, среди этой грубой простоты, я была чужой. Не просто незнакомкой, а существом из другого мира. И это осознание сжало мне горло неожиданной тоской — будто я вдруг поняла, что дом, к которому я так стремилась, больше не мой.
Толпа расступилась, и перед нами возникла крепко сбитая группа людей, явно составлявших одно целое. Они окружили Джона плотным кольцом, оттеснив меня на периферию этого семейного круга.
Первым шагнул вперёд мужчина, в котором я сразу узнала отца — такой же широкоплечий, как Джон, но ниже ростом, с седыми вихрами, торчащими из-под кожаной шапки. Его лицо, обветренное и морщинистое, напоминало дубовый сук, а руки — огромные, с пальцами, похожими на корни деревьев — сжали плечи сына с такой силой, что даже Джон на мгновение потерял равновесие.
— Ну и нарядился ты, парень! — захохотал он, дергая за рукав парадного мундира. — Как петух на ярмарке!
Рядом стояла мать — невысокая, круглолицая женщина с хитрыми глазами цвета спелой сливы. Её волосы, собранные в тугую косу, серебрились сединой, но в движениях была энергия молодой девушки. Она не бросилась обнимать сына, а сначала обошла его кругом, внимательно осматривая, будто проверяя, всё ли цело после долгой разлуки.
— Похудел, — резко заключила она, и в её голосе прозвучала неожиданная нежность. — В столице, видать, кормят хуже, чем у нас.
Две крупные фигуры за спиной родителей оказались старшими братьями — настоящими медведями с густыми бородами, в которых ещё не было седины. Один держал на плече мальчишку лет пяти — точную его копию в миниатюре, другой стоял, обняв беременную жену. Их смех, громкий и раскатистый, напоминал лай деревенских псов.
— Ну что, герой, — хлопнул один по спине Джона, — расскажешь, как орков-то бил?
— Потом, — отмахнулся Джон, но глаза его светились.
И тут из-за спины матери выскочила девчонка — Люсия, должно быть. Лет пятнадцати, худая, как тростинка, с двумя тёмными косами и острым, как у матери, взглядом. В отличие от остальных, она не бросилась к брату, а остановилась в двух шагах, скрестив руки.
— А я говорила, что он приедет важным барином, — заявила она на всю улицу. — Смотрите-ка — даже сапоги блестят!
Только теперь я заметила шумливую стайку детей — племянников Джона. Их было детей шесть или семь, разных возрастов, от карапуза, едва научившегося ходить, до угловатого подростка. Они толпились позади взрослых, перешёптываясь и показывая на меня пальцами.
— Это твоя жена? — спросил один из малышей громко, и толпа снова засмеялась.
Джон повернулся ко мне, и в его взгляде я прочла что-то вроде извинения.
— Да, — сказал он твёрдо. — Это леди Адрианна.
Наступила неловкая пауза. Отец почесал затылок. Мать оценивающе осмотрела меня с ног до головы. Братья переглянулись. А Люсия...