Люсия налила что-то мутное в деревянную кружку и протянула мне.
— На, попробуй. Наша брага знаменита на всю округу.
Я осторожно взяла кружку. Запах ударил в нос — сладковатый, с явным перегаром.
— Я предпочитаю вино...
— А у нас его нет, — перебила она. — Или ты слишком благородная, чтобы пить, как простые люди?
Вокруг уже начали собираться зеваки — бабы с любопытством пялились на меня, мужики перешёптывались. Даже дети притихли, ожидая, что будет дальше. Я зажмурилась и сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, попёрла в нос, заставила глаза тут же наполниться слезами. Я закашлялась, едва не выронив кружку.
Толпа взорвалась смехом.
— Ну что, княгиня, понравилось? — крикнул кто-то из мужиков.
— Да она же ни разу в жизни не пила ничего крепче лимонада! — захихикала Люсия.
Я чувствовала, как лицо горит — от браги, от стыда, от бессильной ярости. В глазах стояли слёзы, но я не дала им пролиться.
— Дайте ей передохнуть, — раздался вдруг голос Джона.
Он подошёл ко мне, забрал кружку и одним движением опрокинул её себе в глотку. Толпа зааплодировала.
— Ну как, брат, ничего так наша брага? — подначил один из его братьев.
— Как всегда — дерьмо, — невозмутимо ответил Джон, и все снова засмеялись.
Люсия скривилась, но отступила.
— Иди поешь, — тихо сказал Джон мне. — Хоть что-то.
Я кивнула и направилась к столу, чувствуя, как десятки глаз следят за каждым моим движением. Стол ломился от яств — пироги с мясом и луком, горы варёной картошки, какие-то странные грибы в мисках. Я осторожно взяла кусок хлеба — он оказался тёплым, с хрустящей корочкой.
— Садись тут, — мать Джона пододвинула мне табурет. — Ты же не стоять собралась?
Я опустилась на сиденье, чувствуя, как дерево слегка подрагивает подо мной.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что, — она положила мне на тарелку кусок пирога. — Ешь. С дороги-то наверняка проголодалась. Я отломила кусочек — начинка оказалась сочной, с лёгким привкусом можжевельника.
— Это... вкусно, — удивилась я сама.
Мать Джона ухмыльнулась.
— А ты думала, мы тут траву жуём?
За соседним столом кто-то заиграл на дудке, и через минуту половина села уже плясала на свободном пятачке между столами.
Гул голосов нарастал, как морской прилив — грубый, неудержимый, лишённый всяких светских приличий. Я прижалась спиной к резному столбу навеса, чувствуя, как дерево впивается в мою шелковую одежду. Никакой музыки, только дикий какофония:
— Подь сюды, бражку жрать будем!
— Да ты пьяна в хлам уже!
— Глянь, у меня свинья сбегла!
И смех. Громкий, раскатистый, с хрипотцой и присвистом, будто стая ворон слетелась на пир.
Я потянулась за своей кружкой — третьей или четвёртой, я уже сбилась со счёта. Брага была отвратительна: кислая, мутная, оставляющая на языке привкус забродившего хлеба. Но хотя бы в голове начиналась приятная пустота, где не было места этим диким крикам, этому...
— Эй, барин, покажи, как ты орков-то рубил!
Толпа расступилась, и я увидела Джона в центре круга — с топором в руках. Он что-то говорил, улыбаясь, но голос его тонул в общем гаме. Внезапно он взмахнул топором, изображая боевой удар, и мужики заревели от восторга.
— Ну что, миледи, нравится наша культура?
Люсия пристроилась рядом, наливая мне ещё браги из глиняного кувшина. Её глаза блестели, как у лисы, подкарауливающей курицу.
— В столице, я слышала, танцуют менуэты, — продолжала она, нарочито картавя, как придворные дамы. — А у нас вот так.
На площадке перед домом две деревенские девки пустились в пляс, кружась как волчки, юбки их взлетали до колен, открывая грубые башмаки и крепкие икры.
— Прелестно, — я сделала большой глоток, морщась. — Прямо как... как...
— Как в свинарнике? — Люсия ухмыльнулась. — Да ты глянь-ка на свою "благородную" рожу!