Она достала из складок платья маленькое зеркальце — потёртое, с трещиной. Я увидела своё отражение: растрёпанные волосы, красные щёки, глаза, мутные от хмеля.
— Отдай! — я рванулась за зеркалом, но Люсия ловко отпрыгнула.
— Ой, испугалась? Не нравится, какая ты на самом деле?
Я хотела ответить, но тут из толпы вывалился пьяный мужик — рыжий, как Люсия, с таким же хищным взглядом.
— Ты чё, сестра, барыню донимаешь? — он обнял Люсию за плечи, едва стоя на ногах. — Давай её... её...
— Напоим? — подсказала Люсия.
— Да!
Он сунул мне в руки целую бутыль чего-то мутно-жёлтого.
— Пей, барынька! За знакомство!
Толпа подхватила:
— Пей! Пей! Пей!
Я взглянула на Джона — он что-то объяснял старикам у дальнего стола, не замечая меня.
— Ну что, — прошептала Люсия, — или благородные дамы только вильями перед кавалерами махать умеют?
Я подняла бутыль и сделала большой глоток. Огонь растёкся по горлу, заполнил грудь, ударил в голову. Я закашлялась, слезы брызнули из глаз, но я не остановилась.
Толпа взревела одобрительно.
— Ещё? — Люсия подняла бровь.
Мир вокруг поплыл. Лица сливались в одно пятно, звуки доносились, как сквозь вату. Я кивнула.
— Ещё.
Когда она наклонилась, чтобы налить, я вдруг увидела в её глазах не просто насмешку — что-то злое, почти ненавидящее.
— Ты... — я с трудом выговаривала слова, — ты меня... не любишь...
Люсия фыркнула:
— Умная же. Пей дальше.
Я опрокинула очередную кружку. Где-то вдалеке заиграла гармошка, кто-то запел похабную частушку. Я закрыла глаза, пытаясь удержать равновесие. Вот оно — настоящее крестьянское веселье.
Последнее, что я помню перед тем, как мир погрузился в темноту — это руки Джона, подхватывающие меня, и голос Люсии где-то совсем рядом:
— Ну и слабая же у тебя жена, братец...
Тьма. Густая, вязкая, как та самая брага, что сейчас бродила у меня в жилах. Я плыла в ней, словно в тёплом болоте, чувствуя, как кто-то несёт меня на руках. Голова раскачивалась, ударяясь о что-то твёрдое — плечо? Грудь?
— ...совсем зелёная... — доносились обрывки голосов.
— ...пусть проспится...
Потом — ощущение падения. Моё тело мягко опустили на что-то упругое, пахнущее летом и солнцем. Сено. Я уткнулась лицом в его колючую мягкость, и мир снова поплыл.
Холод. Он подкрадывался постепенно — сначала лёгкий озноб, потом дрожь, пробежавшая по спине. Я сжалась в комок, пытаясь сохранить тепло, но оно утекало сквозь пальцы.
— ...мёрзнет... — чей-то голос.
Потом — тепло. Большое, твёрдое, пахнущее кожей и дымом. Я потянулась к нему, как мотылёк к огню, не понимая, что это, но отчаянно нуждаясь.
— Адрианна... — голос где-то рядом.
Мои пальцы наткнулись на грубую ткань рубахи, на твердое тело под ней. Я прижалась щекой, и сквозь хмельной туман до меня дошло — это Джон. Он лёг рядом, осторожно, как будто боялся раздавить.
— Холодно... — прошептала я, и это была правда.
Он не ответил. Только накрыл меня чем-то тяжёлым и шершавым — одеялом? Плащом? Я прижалась ближе. Его тело было таким тёплым, таким живым. Не как у Виктуара — холодного, пропитанного духами. Здесь пахло дымом костра, потом и чем-то ещё... честным.
— Ты... не должен... — пробормотала я, но руки сами обвили его талию.
Джон замер.
— Спи, — прошептал он.
И я послушалась. Сквозь сон я чувствовала, как его рука осторожно легла мне на спину, как его дыхание стало ровным. Как его сердце стучало под моей щекой — медленно, сильно, как колокол в деревенской церкви.
А потом — только тёплая тьма, запах сена и это странное чувство безопасности, которого я не знала даже в отцовском доме.
Глава 6. Утро после
Солнечный луч, тонкий как игла, вонзился мне прямо в глаз, заставив зажмуриться. Я попыталась отвернуться, но голова тут же ответила резкой болью — будто кто-то вставил в череп раскалённый клинок и теперь методично водил им из стороны в сторону. Я застонала и медленно открыла глаза.