Потолок. Не мой резной, с позолотой, а грубые доски, покрытые паутиной и пылью. Я лежала на чём-то колючем и душистом — сено. Его острые стебли впивались в щёку, а запах, густой и сладковатый, заполнял ноздри, смешиваясь с перегаром.
Я попыталась приподняться на локтях — мир поплыл, в животе заурчало, и я едва успела отвернуться, как горькая волна подкатила к горлу. Рвота вырвалась наружу, обжигая губы и оставляя во рту вкус желчи и вчерашней браги.
— Боже... — прошептала я, вытирая рот тыльной стороной ладони.
Только теперь я осмотрелась. Сенник. Большой, полутемный, забитый до потолка золотистыми тюками. Я лежала в углу на импровизированной постели — несколько охапок сена, накрытых грубым домотканым одеялом. Рядом — вмятина, ещё тёплая.
Джон. Я потрогала это место — пальцы ощутили остаточное тепло. Значит, он недавно встал.
Моё платье представляло жалкое зрелище — шёлк помялся, подол был в чём-то липком, а корсет перекосило так, что дышать было почти невозможно. Волосы спутались в один огромный колтун, а на запястье красовался синяк — видимо, я где-то ударилась.
Со двора доносились звуки — стук топора, визг детей, блеяние овец. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах, говорил, что день уже в разгаре. Я попыталась встать — ноги подкосились, и я снова рухнула на сено. Голова закружилась, в висках застучало.
— Чёрт... — я сжала виски ладонями.
Память возвращалась обрывками. Вчерашний пир. Брага. Люсия с её ядовитыми комментариями. Потом... ничего. Я ощупала себя — на мне было всё то же подвенечное платье, хоть и измятое. Значит, ничего... неподобающего не случилось.
Скрип двери заставил меня вздрогнуть. В проёме стояла... нет, не Джон, а какая-то старуха с ведром в руках.
— А, очнулась, — буркнула она, ставя ведро у входа. — Водицы принесла. Умывайся, коли очухалась.
Она повернулась уходить.
— Постойте! — мой голос прозвучал хрипло. — Где... где мой муж?
Старуха фыркнула.
— На мельницу съездил. Вечером вернётся. А ты, милочка, лучше приведи себя в порядок — видок-то у тебя, как у покойника на третий день.
И она вышла, хлопнув дверью. Я осталась одна — грязная, перепачканная, с головной болью и трясущимися руками.
Ледяная вода из ведра обожгла лицо, но не смыла чувства всепоглощающего стыда. Я вытерлась подолом платья — что за беда, оно и так выглядело так, будто по нему проехались телегой. Выбравшись из сенника, я зажмурилась от яркого дневного света. Двор жил своей обычной жизнью, словно вчерашнего пьяного позора и не было.
Первые шаги дались с трудом — ноги не слушались, будто налитые свинцом. Я попыталась незаметно пробраться к дому, прикрывая лицо спутанными волосами. Но судьба, казалось, решила выставить меня на всеобщее посмешище.
Из-за угла выскочила стайка ребятишек — босоногих, в выцветших рубахах. Увидев меня, они замерли, как зайцы перед волком.
— Смотрите-ка, пьяная барыня проснулась! — закричал самый старший, мальчишка лет десяти с рыжими вихрами.
Остальные захихикали. Я попыталась пройти мимо, но малышня окружила меня, как стая шакалов.
— А правда, что благородные дамы спят в серебряных кроватях?
— Почему у тебя платье в блевотине?
— Ты сегодня опять будешь пить, тётка?
Я сжала кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Где-то в глубине души клокотала ярость — как они смеют? Но физическое состояние не оставляло сил даже на достойный ответ.
— Пошли прочь, — прошипела я, стараясь сохранить остатки достоинства.
Дети рассмеялись и разбежались, но их крики ещё долго преследовали меня:
— Пьяная барыня! Пьяная барыня!
У колодца я остановилась, надеясь хотя бы умыться. Железное ведро оказалось неподъёмным — руки дрожали, как в лихорадке. После третьей попытки я сдалась, прислонившись к деревянному срубу.
— Неужто помочь? — раздался знакомый голос.
Люсия стояла в двух шагах, держа в руках корзину с бельём. Её глаза блестели насмешливо, но в них не было вчерашней злобы.
— Мне ничего не нужно, — процедила я.
— Вижу, вижу, — она покачала головой. — Ну ладно, продолжай свою королевскую прогулку. Только предупреждаю — мамаша у нас в избе щи поставила. Запах на весь двор.