Она ушла, оставив меня наедине с моим унижением. Со всех сторон на меня смотрели — невестки у печи, мужики у сарая, даже старухи на лавочке. Все эти взгляды словно говорили: "Вот она, столичная шлюха".
И самое страшное — в глубине души я знала, что они правы.
Я не выдержала. Ноги сами понесли меня прочь от этого двора, от этих глаз, от этого всепроникающего стыда. Распахнув калитку, я вырвалась на деревенскую улицу, даже не зная, куда бегу. Просто вперёд, подальше.
Деревня встретила меня недружелюбно. Бабы у плетней перестали полоть грядки, провожая меня оценивающими взглядами. У кузницы трое мужиков, обливаясь потом, приостановили работу. Один, бородатый, с лицом, напоминающим потрёпанный сапог, громко цокнул языком:
— О-о, гляньте, генеральская дочка на прогулку вышла! Как самочувствие-то после вчерашнего, барчуга?
Его товарищи заржали, как жеребцы. Я ускорила шаг, спотыкаясь о неровную дорогу. Где-то залаяли собаки, подхватив общее настроение.
— Эй, красавица! — крикнул кто-то с крыльца. — Ты ж замужняя теперь, негоже одной шататься!
Сердце бешено колотилось, в глазах темнело. Я искала спасения — и вдруг увидела её. Мою карету. Она стояла на окраине деревни, вся в пыли, с поникшими лошадьми. Последний островок прежней жизни.
Я бросилась к ней, схватилась за дверцу — она поддалась со скрипом. Внутри пахло кожей и затхлостью. Я ввалилась на сиденье, захлопнула дверь и наконец позволила себе задрожать.
Тошнота накатила внезапно. Я едва успела открыть дверцу, как желудок вывернуло наизнанку. Жёлтая горькая масса брызнула на пыльную дорогу. Слёзы текли по лицу сами собой, смешиваясь со слюной и рвотой.
— Боже... — хрипло прошептала я, вытирая рот. — За что...
В этот момент дверца с другой стороны распахнулась.
— Ну и картиночка, — раздался знакомый голос.
Люсия стояла на дороге, держа в руках глиняный кувшин. На её лице читалось что-то среднее между брезгливостью и... было ли это сочувствие?
— Думала, куда ты сбежала, — сказала она, залезая в карету. — На, пей.
Она протянула мне кувшин. Я с опаской пригубила — горький, травяной вкус заполнил рот.
— Фу! Что это?
— От похмелья. Бабушкин рецепт. — Люсия скривилась. — Пей, а то так и помрёшь тут, в своей карете.
Я сделала ещё глоток. Потом ещё. Желудок медленно успокаивался.
— Зачем... зачем ты помогаешь мне? — спросила я.
Люсия посмотрела на меня своими колючими глазами:
— Потому что ты теперь семья. Как ни крути.
Она вытащила из кармана грубый, но чистый платок, смочила его из кувшина и вытерла мне лицо.
— Ладно, хватит ныть. Пойдём домой.
Травяной отвар оставил во рту горьковато-мятное послевкусие, но тошнота потихоньку отступала. Я шла рядом с Люсией по пыльной деревенской улице, чувствуя, как солнце припекает мою непокрытую голову.
— Не суетись, — буркнула Люсия, заметив, как я нервно поправляю испачканное платье. — Все равно выглядишь как вывалянная в навозе курица.
Я хотела огрызнуться, но в этот момент из-за поворота показались знакомые резные ворота. Двор Джона. Мое новое... нет, я не могла назвать это домом!
Люсия распахнула калитку с такой силой, что та жалобно завизжала.
— Привела! — крикнула она во двор. — Вашу пьяницу отыскала!
Я сжала кулаки, ожидая новых насмешек. Но двор встретил меня... обычной жизнью. Мать Джона, Мария, стояла у печи под навесом, помешивая что-то в огромном котле. Она лишь кивнула в мою сторону:
— Иди умывайся. Вода в лохани.
Отец Джона, Роберт, что-то мастерил у сарая. Увидев меня, он поспешно снял шапку и уткнулся в свою работу. Дети играли в углу двора, даже не обратив на меня внимания. Это обыденное принятие было неожиданнее любых насмешек.
— Ну? — Люсия ткнула меня локтем в бок. — Чего застыла?
Она подвела меня к деревянной лохани у колодца, где плавала жестяная кружка.
— Умойся. Платье сними — дам другое.
Я машинально потянулась к шнуровке корсета, но вдруг замерла.