— А где... — голос предательски дрогнул.
— Джон? — Люсия усмехнулась. — На мельницу съездил. К вечеру вернется.
Она швырнула мне сверток из грубой ткани.
— На, носи. Все равно мне велико.
Развернув сверток, я увидела простое льняное платье — без кружев, без шнуровки, но чистое и целое.
— Спасибо, — прошептала я.
Люсия фыркнула:
— Да ладно, не раскисай. Вечером щи будут.
Солнце клонилось к закату, окрашивая двор в медовые тона, когда я осмелилась выйти из бани. Тело горело от горячей воды и веника, которым Люсия выбила из меня остатки вчерашнего хмеля. Чужая, но чистая одежда — простое льняное платье с вышитым подолом — казалось невероятно удобной после столичных шелков.
Дом встретил меня запахом тушеной капусты и печеного хлеба. Я замерла на пороге, наблюдая за семейной картиной, которая показалась бы мне дикой еще вчера.
Мария, мать Джона, командовала у печи, ловко орудуя огромной деревянной ложкой. Ее круглое лицо, обветренное годами работы на воздухе, покраснело от жара очага. Седые пряди выбивались из-под платка, но в каждом ее движении чувствовалась неистребимая энергия.
Роберт-старший, отец семейства, сидел в углу и чинил детский башмачок. Его огромные руки, покрытые шрамами и мозолями, удивительно ловко орудовали тонким шилом. Время от времени он поднимал глаза и украдкой поглядывал на меня, но тут же отводил взгляд, будто боясь смутить.
Два старших брата Джона — Роберт-младший и Рик — возились у стола. Первый, широкоплечий, с бородой как лопата, строгал деревянные ложки, время от времени покрикивая на своих детей. Второй, поменьше ростом, но такой же крепкий, чинил сбрую, ловко завязывая узлы одной рукой — вторая, как я заметила, была скрючена старым ранением.
Дети — их было штук пять разных возрастов — носились между ногами у взрослых, но стоило Марии хлопнуть в ладоши, как они тут же рассаживались по лавкам.
Люсия, с мокрыми после мытья посуды руками, толкнула меня в спину:
— Чего застыла? Садись, щи стынут.
Я осторожно подошла к столу. Мое место оказалось рядом с пустой лавкой — видимо, для Джона. Передо мной поставили глиняную миску с дымящимися щами. Пахло лавровым листом, мясом и чем-то еще, незнакомым, но уютным.
— Ешь, — коротко сказала Мария, ставя на стол огромный каравай. — Сама накладывай, у нас прислуги нет.
Я робко потянулась за хлебом. Вдруг дверь скрипнула, и в дом вошел Джон. Он был весь в дорожной пыли, в руках держал мешок с мукой. Увидев меня за столом, остановился, и в его глазах мелькнуло что-то теплое.
— Задержался, — сказал он, обращаясь ко всем, но взгляд его был прикован ко мне.
Мария хмыкнула:
— Садись, сынок. Как раз к ужину поспел.
Джон опустился рядом со мной. Его плечо коснулось моего, теплое и твердое. Он не стал спрашивать, как я себя чувствую, не стал упрекать — просто отломил кусок хлеба и протянул мне.
— Попробуй с медом, — тихо сказал он. — Сам сегодня на пасеке брал.
Я взяла хлеб. Вдруг осознала, что все за столом молчат — не из-за неловкости, а потому что здесь, в этой простой избе, слова часто были лишними.
Глава 7. Побег
Солома хрустела подо мной, как кости мелких животных. Я сидела, поджав ноги, и в сотый раз поправляла сбившуюся подстилку, но колючие стебли всё равно впивались в бёдра сквозь тонкую ткань ночной рубахи. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели сарая, рисовал на стенах пугающие узоры — то ли паутину, то ли когтистые тени.
Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. В столице сейчас, наверное, служанки затапливают камин в моей спальне, поправляют шёлковое бельё... А здесь...
Резкий шорох в углу заставил меня вздрогнуть. Маленькие блестящие глазки сверкнули во тьме.
— Уходи, — прошептала я, хватая первую попавшуюся под руку соломину.
Мышь — если это была мышь — не испугалась. Она замерла, нюхая воздух, потом снова зашуршала, теперь уже ближе.
Я прижалась спиной к стене. В горле стоял ком. Боже, до чего же я докатилась — дрожу перед грызуном, как последняя трусиха!
Где-то над головой заскрипели стропила. Вспугнутая сова? Или летучие мыши? Я зажмурилась, представляя, как эти мерзкие кожистые крылья сейчас запутаются в моих волосах...