Виктуар фыркнул. Я резко развернулась к нему, но в этот момент из-за спины раздался шорох. Мы оба вздрогнули. В конце коридора стоял тот самый паж — веснушчатый мальчишка с моим потерянным бокалом в руках.
— Миледи, — прошептал он, и в его глазах читалось что-то между страхом и жалостью, — вам... вам нехорошо?
Я почувствовала, как Виктуар напрягся рядом со мной. Его пальцы впились мне в запястье.
— Убирайся, — прошипела я пажу, но голос дрогнул.
Мальчик не убежал. Вместо этого он осторожно протянул мне бокал и что-то маленькое, блеснувшее в тусклом свете. Мой флакон с настойкой.
— Там балкон, — тихо сказал он, кивнув в сторону. — И... вам лучше пойти одной.
Виктуар резко дернул меня за руку:
— Что за...
Но я уже вырвалась, схватила флакон и, не оглядываясь, пошла туда, куда указал паж — прочь от смеха в гостиной, прочь от Виктуара, прочь от всего этого кошмара.
Голоса за спиной сливались воедино:
— Говорят, ее приданое уже давно проедено... — Виктуар просто ждет, когда она опозорится окончательно...
Я ускорила шаг. Воздух. Мне нужно было просто глотнуть воздуха.
Я вышла на балкон, вцепившись в холодные каменные перила. Ночной воздух обжег легкие, но голову не прояснил. За спиной слышались шаги — Виктуар, конечно же, не отстал.
— Ну и представление ты устроила, — его голос звучал насмешливо, но в нем проскальзывало раздражение. — Убегаешь от собственной тени?
Я не ответила. Внизу, в королевском саду, горели фонари, и чьи-то силуэты скользили между деревьями. Где-то там, наверное, прятались влюбленные парочки — те, кому было что сказать друг другу помимо яда и сплетен.
— Ты слышала, что они сказали? — я обернулась к Виктуару. — О моем приданом.
Он замер на секунду, потом небрежно пожал плечами:
— Ты же знаешь, как любят трепаться эти курицы.
— А если это правда?
Виктуар медленно подошел ближе. В свете луны его лицо казалось резким, почти чужим.
— Тогда нам стоит поторопиться, — он провел пальцем по моей руке. — Мой отец, как ты знаешь, спустил все состояние. А твое приданое... — Его губы искривились в полуулыбке. — Оно могло бы спасти нас обоих.
Я застыла. В голове вдруг пронеслось: "Он просто ждет, когда ты опозоришься окончательно".
— Что ты предлагаешь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
Я взглянула вниз, на сад. Где-то там, за этими стенами, была свобода. Вино, балы, смех — все, что я любила. Все, что составляло меня. Но когда я подняла глаза, в дверном проеме балкона мелькнула тень. Тот самый паж — он стоял, замерший, с моим бокалом в руках, будто не решаясь подойти.
Виктуар обернулся и фыркнул:
— Чего ты уставился, крысенок?
Мальчик покраснел, но не убежал.
— Миледи, — он едва слышно прошептал, — ваш отец... он въезжает во двор.
Виктуар резко сжал мою руку.
— Решайся. Сейчас или никогда.
Трубы прорезали ночь, и звук их был таким резким, что я вздрогнула, выпустив бокал. Хрусталь разбился о каменные плиты балкона с таким звоном, будто кто-то рассмеялся мне в лицо.
— Адрианна! — Виктуар вцепился мне в руку, но я уже отстранилась, прижав ладони к вискам.
Внизу, за зубчатыми стенами замка, расстилался город — крыши, башни, дымчатый свет фонарей. И там, у самых ворот, показался отряд всадников. Даже с этой высоты я узнала отца. Он сидел в седле прямо, как всегда, но плечи его были ссутулены под тяжестью дорожного плаща. Возле него ехал гонец с королевским штандартом — значит, вести с фронта были важными.
Он вернулся живым.
Я прикусила губу, чувствуя, как в горле застрял комок. Последние письма приходили с задержкой — говорили, что под Орочьим Бродом наши войска попали в засаду. Что генерал Людвиг фон Арренберг получил рану в грудь. Что орки, эти морские твари с островов, уже поджигали прибрежные деревни...
А теперь он здесь. Всадники проехали под арку ворот, и на мгновение я увидела его лицо, освещенное факелами. Бледное. Усталое. С тем самым шрамом на щеке, который он получил, когда я была маленькой и он еще рассказывал мне сказки перед сном.