Стыд. Не за попытку побега. А за то, что в последнюю секунду я всё же оглянулась на дом. На тёплый свет в окошке. На это место, которое уже — чёрт возьми — начало казаться...
— Нет, — резко сказала я вслух. — Никогда.
Но когда где-то за стеной сарая прокричал петух, возвещая рассвет, я поймала себя на мысли, что жду одного — скрипа двери, тяжёлых шагов и тихого: "Ты поспала хоть немного?"
Я сжала пучок сена в кулаке, представляя его лицо — эти честные, слишком простые глаза, которые всегда смотрят прямо.
— Я не хочу больше здесь оставаться, — шепчу я в темноту, репетируя фразу. Он замер бы. Медленно поставил бы ведро с водой — он ведь вечно что-то носит, чинит, вытер бы руки о холщовую рубаху.
— Понятно, — сказал бы он без упрека. И тогда самое страшное — спросил бы просто:
— Когда ехать?
Я сглотнула ком в горле.
Он отвез бы. Черт возьми, он бы даже лошадей сам запряг, достал бы мой чемодан, тот самый, один-единственный, брошенный в углу. И стоял бы у кареты, неловко переминаясь, пока я укладываюсь.
— Ты... — он поправил бы воротник, — ты скажи отцу, что я не... что ты не...
И не договорил бы. Потому что солдат, а не придворный. Не умеет лгать. Но тут в моей воображаемой сцене появляется другой вариант:
— Нельзя, — вдруг говорит он твердо, и его рука сжимает мою. — Не по долгу. Не по приказу.
Его ладонь шершавая, в рубцах. Но теплая.
— Ты думаешь, мне легко? — прошептал бы он. — Я каждый день боюсь.
И тогда я понимаю страшное — Джон не держит меня здесь силой не потому, что ему все равно. А потому что ждет моего выбора.
Снаружи заскрипели шаги. Настоящие. Я замерла, внезапно осознав — сейчас дверь откроется, и мне не придется гадать. Но шаги прошли мимо, и я осталась одна со своей нерешимостью.
Глава 8. Отъезд
Ледяная вода обрушилась на меня, прежде чем я успела открыть глаза. Я вскочила с сенной подстилки, задыхаясь от шока, капли стекали по шее за воротник ночной рубахи.
— Вставай, соня! — Люсия бросила пустое оловянное ведро с грохотом на пол. — Через час трогаемся.
Я вытерла лицо дрожащими руками. Сенник был залит бледным утренним светом — сквозь щели в стенах пробивались лучи, подсвечивая кружащуюся пыль. Где-то за стенами слышались крики, ржание лошадей, скрип телег — двор оживал.
— Куда... — мой голос скрипел от недосыпа.
— В замок, конечно! — Люсия распахнула дверь, впуская внутрь запах дыма и жареного сала. — Брат вернулся с подмогой.
Она бросила на мою постель грубо свернутый узел — чистую рубаху, юбку из грубой шерсти, новый передник. Ее глаза скользнули к углу, где прошлой ночью лежала фляга Виктуара. Теперь там оставалось только темное пятно на земляном полу.
— Одевайся, — бросила она, задерживая взгляд на этом месте дольше, чем нужно. — Карету уже запрягают.
Дверь захлопнулась, оставив меня наедине с дрожью в коленях. Я потянулась к одежде — ткань оказалась жесткой, незнакомой под пальцами. Не те шелка, что я носила в столице.
Сквозь щель в двери я увидела, как Люсия останавливается у колодца, что-то оживленно обсуждает с матерью. Мария резко поворачивает голову в сторону сенника, ее губы сжимаются. Она что-то бросает в ведро — это пахнет уксусом и травами. Для чистки, чтобы стереть следы моего позора.
Я оделась, чувствуя, как грубая ткань натирает кожу. В углу лежало мое столичное платье — помятое, испачканное, бесполезное, как и я сама в этом мире.
Когда я вышла, двор представлял собой картину организованного хаоса. Две телеги, груженные мешками зерна и бочками с солониной. Несколько лошадей — не королевских скакунов, а крепких деревенских кляч с ободранными боками. И люди...
Мужики в потертых кожанках, с ржавыми мечами на поясах. Подростки, гордо демонстрирующие луки, сделанные, судя по всему, наспех. Один старик вообще несет косу с привязанным к древку ножом.
И посреди этого — Джон.
Он стоял спиной ко мне, в дорожном плаще, обсуждая что-то с двумя крепкими парнями. Его поза, его жест, указывающий на восток — все говорило о том, что он здесь командир. Настоящий, не по титулу.