— Миледи, — прошипел он. — Разве место женщины на стенах во время тревоги?
Я выпрямилась:
— Место хозяйки замка — везде, где нужен её приказ.
Его глаза сверкнули в темноте, но он ничего не сказал, лишь скрылся в тени, как ночная птица. Люсия фыркнула:
— Этот старик скоро сдохнет от злости, что ты оказалась крепким орешком.
Я не ответила, глядя на стены, где метались факелы дозорных. Где-то там, в темноте, мог быть Джон. Или орки. Или и то, и другое.
Ночь опустилась на Харрангар как тяжёлое мокрое одеяло. Тревога давно отзвучала, но я не могла уснуть. Каждый шорох за стенами заставлял меня вздрагивать, представляя худшее. Я ворочалась на постели, которая вдруг показалась слишком большой и пустой. В конце концов, накинув плащ, я вышла во внутренний двор. Лунный свет пробивался сквозь разрывы в тучах, рисуя причудливые узоры на камнях.
Двор был пуст, если не считать двух стражников у ворот, тихо переговаривающихся между собой. Их голоса сливались с шёпотом ночного ветра. Я сделала несколько шагов, вдыхая влажный воздух, когда из тени колонны появилась высокая фигура.
— Бессонница, дочь моя? — прошипел отец Яков, выходя на свет. Его чёрные одежды шелестели, как крылья летучей мыши. — Или, может быть, грех не даёт покоя?
Я скрестила руки на груди, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Страх за мужа — не грех, отец, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он приблизился, и я увидела, как лунный свет играет на его впалых щеках.
— Страх — нет. Но то, что ты называешь "заботой"... — он сделал паузу, — это всего лишь похоть, прикрытая благими намерениями.
Мои пальцы впились в ткань плаща.
— Вы переходите границы, — прошептала я.
Он засмеялся — сухой, безрадостный звук.
— Я вижу, как ты смотришь на него. Как касаешься его при всех. Разве это подобает христианке?
Я сделала шаг назад, чувствуя, как гнев поднимается во мне горячей волной.
— Вы следите за мной?
— Я забочусь о душах своей паствы, — ответил он, скрестив руки на груди. — И твоя душа, миледи, на краю пропасти.
В этот момент где-то за стенами раздался крик ночной птицы — пронзительный, как предупреждение. Я воспользовалась моментом, чтобы выйти из этого разговора.
— Доброй ночи, отец Яков, — бросила я через плечо, направляясь к башне. — Молитесь за нас всех. Особенно за себя.
Его ответ донёсся мне вслед:
— Вы сгорите в аду, миледи. Вместе со своим солдатом.
Я не обернулась, но его слова горели у меня в спине, как раскалённые угли. Поднимаясь по ступеням, я вдруг осознала, что дрожу — не от страха, а от ярости. Войдя в комнату, я захлопнула дверь с такой силой, что со стены упал подсвечник. Подняв его, я заметила на столе забытую Джоном перчатку. Я взяла её в руки, ощущая остатки его тепла в грубой коже.
Вернись! Вернись и покажи этому старику, кто настоящий хозяин Харрангара.
За окном луна скрылась за тучами, и комната погрузилась в темноту. Но я уже знала — спать я не буду. Не в эту ночь.
Три дня прошло, как пустая вечность. На четвертое утро, когда я проверяла запасы в кладовой, снаружи донесся громкий шум — лошадиный топот, крики стражников. Сердце бешено заколотилось, когда я бросилась во двор.
Их было четверо — три наших стражника и... Джон. Но не тот Джон, который уезжал. Этот был бледен как смерть, с перевязанной рукой, окровавленной повязкой на бедре. За ними волокли связанного пленного — молодого орка с разбитым лицом.
— Джон! — я вырвалась вперед, не обращая внимания на удивленные взгляды стражников.
Он поднял на меня усталые глаза, в которых все еще горел огонь.
— Пустяки, — хрипло сказал он, показывая на повязку. — Царапина.
Я уже открыла рот, чтобы обругать его за эту глупую браваду, но тут заметила, как он шатается. Без слов подставила плечо, принимая его вес. Он пах потом, кровью и дымом, но я лишь крепче обхватила его за талию.
— В покои, — приказала я стражникам. — И позовите Люсию с горячей водой.
В большой зал мы едва добрались — Джон почти потерял сознание от потери крови. Когда я осторожно сняла повязку, обнажилась глубокая рваная рана. Желудок сжался, но руки оставались верны мне.