Король встал.
— Генерал Людвиг фон Арренберг, — его голос гремел под сводами, — вернулся к нам с победой.
Аплодисменты. Крики. Я захлопала вместе со всеми, чувствуя, как слезы катятся по щекам.
— Но сегодня, — король поднял руку, и зал мгновенно затих, — мы чествуем не только его.
Двери в конце зала распахнулись, и вошел солдат — высокий, неловкий, с перевязанной головой.
— Сержант Джон Кросс, — объявил король, — человек, который спас жизнь нашему генералу.
Тишина в зале длилась лишь мгновение — ровно столько, чтобы все присутствующие успели разглядеть Джона Кросса с ног до головы. Он стоял посреди тронного зала, слишком высокий для изящного паркета, слишком грубый для позолоченных стен. Солдат. Просто солдат.
Его лицо — скуластое, с резкими чертами, будто вырубленное топором из дубового полена — было бледным под загаром. Широкая челюсть, покрытая трехдневной щетиной, прямой нос, слегка искривленный после старого перелома. Губы тонкие, сжатые — не привыкшие к придворным улыбкам. А глаза...
Светло-карие, почти янтарные, с золотистыми искорками вокруг зрачков. Неуместно теплые для такого сурового лица.
Он носил парадный мундир — явно выданный перед церемонией, потому что ткань топорщилась на его широких плечах, а рукава были чуть коротковаты, обнажая запястья, покрытые шрамами от ожогов и веревок. Руки — крупные, с костяшками, разбитыми в кровь и снова зажившими — нервно сжимались и разжимались.
И перевязь. Широкая полоса льняной ткани, обернутая вокруг головы, скрывающая свежую рану на виске. Кончик повязки слегка отставал, открывая край страшного шрама — багрового, еще не зажившего до конца.
Тишина в зале стала звенящей, когда Джон Кросс сделал первый шаг вперед.
Он шел не так, как придворные — не скользящей походкой, отработанной годами, а твердо, уверенно, словно все еще ступал по неровной земле военного лагеря. Его сапоги, грубые и потертые, гулко стучали по мрамору, нарушая изысканную тишину.
Когда он остановился перед троном, все увидели разницу — король Эдгар Пятый, облаченный в бархат и золото, восседал на своем высоком месте, а перед ним стоял человек, который не принадлежал этому миру.
Джон замер на мгновение, словно вспоминая, что нужно делать, а затем медленно опустился на одно колено. Его движения были неуклюжими, но полными достоинства — он не преклонил голову, как это делали льстивые придворные, а лишь склонил ее чуть вперед, сохраняя прямую спину.
Король улыбнулся — не той светской улыбкой, что дарил своим фаворитам, а искренне, почти с восхищением.
— Поднимись, сержант.
Джон поднялся, и король встал с трона, обращаясь ко всему залу:
— Этот человек — не просто солдат. Он — герой.
Голос его гремел, заполняя пространство:
— Под Орочьим Бродом, когда наши войска попали в засаду, когда орки окружили генерала Людвига и его отряд, именно Джон Кросс бросился в самое пекло.
Король сделал паузу, глядя прямо на Джона, будто видел в нем что-то, чего не замечали другие.
— Он сражался один против десяти. Он прикрыл генерала своим телом, когда оркский шаман метнул в него заклятие. Он стоял насмерть, пока не подошли подкрепления.
В зале замерли. Даже мать перестала шептаться с придворными.
— И сегодня, — король поднял руку, — я жалую ему титул барона и земли Харрангара на границе.
Тишина. А потом раздались аплодисменты — сначала робкие, потом громовые. Но Джон не улыбался. Он стоял неподвижно, глядя куда-то мимо короля, мимо толпы, мимо меня — будто видел перед собой не дворец, а окровавленное поле боя, где он оставил часть себя.
Я видела, как отец сдвинулся со своемго с места. Его лицо было бледным, но глаза горели – не от лихорадки, а от того самого упрямства, которое я знала с детства. Он шагнул к Джону, и зал замер.
— Солдат.
Отец остановился перед ним, изучая его лицо – эти шрамы, эту перевязь, эти глаза, которые не опустились даже перед королем. А потом он обнял его.