— Миледи, ради всех святых, вставайте! — Ее шепот звучал как гром среди тишины моей пылающей головы. — Через час начнут готовить вас к церемонии!
"Церемонии". Слово пронзило сознание, как раскаленный клинок.
Я резко села на кровати — или попыталась сесть, потому что комната тут же завертелась вокруг меня в бешеном танце. Пришлось ухватиться за резные деревянные столбики кровати, чтобы не рухнуть обратно. В груди бешено колотилось сердце, а в горле стоял привкус вчерашнего вина и чего-то еще — горького, неприятного.
Повернув голову (слишком медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты), я увидела свое отражение в стоящем напротив зеркале. Бледное, опухшее лицо с красными прожилками на белках глаз. Растрепанные волосы, слипшиеся от пота. И — о боги — синяк от чьих-то поцелуев, темнеющий на шее чуть выше линии декольте.
Воспоминания нахлынули обрывками. Темный сад. Руки Виктуара, сжимающие мои бедра. Его шепот: "Северные ворота... на рассвете...". Я вскрикнула и схватилась за виски.
— Который сейчас час?
— Почти полдень, миледи.
Кровь застыла в жилах. Полдень. Северные ворота... рассвет...
— Лорд де Монфор... — я схватила служанку за запястье, чувствуя, как дрожат мои пальцы. — Он... ждал?
Девушка потупила взгляд.
— Уехал на рассвете, миледи. Сказал, что его вызывают в южные провинции. Срочно.
В груди что-то оборвалось. Я закатила истерический смех, который тут же перешел в рыдания. Слезы текли по лицу, смешиваясь с пудрой и оставляя грязные дорожки на щеках. Служанка осторожно протянула мне серебряный кубок с какой-то мутной жидкостью.
— От похмелья, миледи. Бабушкин рецепт.
Я выпила залпом. Отвар оказался горьким и вязким, с привкусом полыни и чего-то еще, отчего язык немедленно онемел. Но через несколько мгновений туман в голове действительно начал рассеиваться.
И тогда я услышала, что где-то внизу, во дворе, уже звякали подковы о брусчатку. Громко переговаривались слуги. Стучали молотки — вероятно, украшали карету к предстоящему отъезду.
А за дверью моих покоев уже слышались торопливые шаги и голоса горничных:
— Где фата?
— Воду нагрели?
— Кто взял цветы для букета?
Я закрыла глаза. Сегодня я должна была стать женой человека, которого едва знала. А единственный, кто предлагал мне бежать, уже уехал.
Меня одевали, как куклу.
Служанки кружили вокруг, их руки тянулись ко мне со всех сторон — затягивали шнуровку корсета так, что каждый вдох давался с трудом, вплетали в волосы жемчужины, натирали кожу ароматными маслами. Я стояла посреди комнаты, неподвижная, позволяя им делать со мной все, что нужно, но внутри чувствовала лишь пустоту.
В зеркале передо мной отражалась незнакомая девушка в белом подвенечном платье — слишком бледном, слишком нежном для меня. Его кружевные рукава струились по моим рукам, как водопад, а вырез украшала тонкая серебряная вышивка — фамильный герб фон Арренбергов. Материнский подарок.
Где она?
Я оглянулась на дверь, но там не было никого, кроме суетящихся служанок.
— Ваша мать передала, что будет ждать вас в капелле, — тихо сказала рыжая служанка, будто угадав мои мысли.
Конечно. Она не придет. Не станет смотреть, как ее позорную дочь выдают замуж за выскочку.
Я закусила губу, чувствуя, как в горле снова подступает ком, и тут дверь открылась — вошел отец. Он остановился на пороге, его глаза — те самые серые, что и у меня — скользнули по моему наряду, по моему лицу, по следам слез, которые я не успела стереть.
— Адрианна...
Его голос звучал тихо, почти неуверенно. Он сделал шаг вперед, и я заметила, как его пальцы сжимают маленькую шкатулку из черного дерева.
— Это... — он протянул ее мне, — твоя мать должна была сама тебе вручить.
Я взяла шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежало кольцо — фамильная реликвия, передававшаяся в нашем роду от матери к дочери перед свадьбой.