— Она... — я не могла заставить себя произнести слово "мать".
— Она сказала, что ты недостойна носить его, — отец произнес это прямо, без прикрас. — Но я думаю иначе.
Его пальцы дрожали, когда он достал кольцо и надел его мне на безымянный палец.
— Ты всегда будешь моей дочерью, — прошептал он. — Независимо от того, какое имя носишь.
Я не смогла сдержаться — бросилась к нему, вцепившись в его мундир, чувствуя запах стали и кожи, который помнила с детства.
— Я не хочу этого, — прошептала я ему в грудь. — Пожалуйста...
Он обнял меня, но его объятие было другим — не таким, как раньше. Более осторожным. Более... прощальным.
— Иногда, дочь моя, у нас нет выбора, — он отстранился, поправил мой локон. — Но я верю, что ты найдешь в этом свое счастье.
За дверью раздались шаги.
— Генерал, пора.
Отец кивнул, еще раз посмотрел на меня — и вышел. А я осталась стоять перед зеркалом, с кольцом на пальце и пустотой в груди.
Капелла встретила меня ледяным дыханием камня. Высокие стрельчатые окна пропускали скупые лучи зимнего солнца, которые падали на плиты пола, выложенные гербами знатных родов. Я шла по длинному проходу между рядами кресел, где сидели придворные — их шепот следовал за мной, как шорох осенних листьев.
Перед алтарем стоял он: сержант Джон Кросс.
В парадном мундире, который сидел на нем нелепо, как наряженный медведь. Его широкие плечи напряглись, когда я приблизилась, а пальцы сцепились за спиной — будто он боялся, что они сделают что-то неправильное без его разрешения.
Священник начал говорить. Его голос, монотонный и усталый, бубнил что-то о долге, чести и благословении. Я не слушала. Вместо этого разглядывала лицо своего жениха.
Он был... некрасив.
Широкая челюсть с упрямым подбородком. Нос с горбинкой — явно когда-то сломанный и плохо заживший. Губы тонкие, обветренные — не те, что умели шептать сладкие обещания.
Но глаза...
Карие. Теплые. Сейчас они смотрели на меня с такой тревожной серьезностью, будто мы стояли не перед алтарем, а на краю пропасти.
— Миледи, — прошептал он, когда священник потребовал ответа.
Его рука коснулась моей — грубая, покрытая шрамами и мозолями. Я попыталась отдернуть пальцы, но он сжал их осторожно, но твердо.
— Клянетесь ли вы...
Голос священника звучал где-то далеко. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В горле встал ком.
— Да, — прошептала я. Ложь. Но кто в этом зале мог упрекнуть меня за нее?
Когда Джон надел мне на палец простое серебряное кольцо (не фамильное, нет — у него не было таких), его пальцы дрожали.
А потом все было кончено. Придворные захлопали. Кто-то засмеялся, а я стояла и думала только об одном: теперь я леди Кросс. Спасибо хоть, что баронесса. И от этого мне хотелось плакать.
Великолепный зал королевского замка сиял в свете сотен свечей. Хрустальные люстры переливались, как застывшие водопады, отражаясь в полированном паркете, по которому скользили пары танцующих. Столы ломились от яств – жареные павлины с распушенными хвостами, целые кабаны с яблоками в зубах, пирамиды из фруктов и сладостей. Вино лилось рекой, и уже к третьему тосту золотистый херес сменился темно-рубиновым бордо, а затем и искристым шампанским из королевских погребов.
Я сидела на почетном месте рядом с Джоном, чувствуя, как его плечо время от времени напрягается при каждом новом тосте. Он почти не притрагивался к еде, лишь изредка делая глоток воды из тяжелого серебряного кубка. Его глаза беспокойно скользили по залу, будто он все еще ожидал засады – даже здесь, среди смеха и музыки.
Король Эдгар восседал во главе стола, его бородатая физиономия расплывалась в довольной улыбке. Он поднял бокал, и зал мгновенно затих:
— За новобрачных! Пусть ваш союз будет крепче стали и долговечнее гор!
Гул одобрения прокатился по залу. Я автоматически потянулась за своим бокалом, но пальцы наткнулись на пустоту – служанка уже наполнила его до краев. Вино обожгло горло, но я сделала еще один глоток. И еще.