— Так ты не покупал запретные вещества для госпожи Зиданы? — говорит он.
— О небо, нет. И на твоем месте я бы не стал повторять такие гнусные сплетни о старшей жене императора.
— Она ведьма, все знают.
Я отворачиваюсь.
— У меня дела, я не могу торчать тут с вами, слушая пустое злословие.
Он хватает меня за руку. В прежней моей жизни он бы уже лежал, остывая, на земле, но при дворе Исмаила учишься укрощать природные порывы.
— У нас приказ кади — взять тебя под стражу, если ты откажешься говорить.
Так значит, они и в самом деле меня подозревают. Сердце мое начинает неприятно колотиться, и я вспоминаю голос, окликнувший меня на выходе из лавки травника. Он позвал сиди Кабура, но что если кто-то узнал меня в чужом обличье?
— Тот белый плащ, что был на тебе, — где он?
Благодарение Богу за Зидану.
— В моей комнате. А что?
— Человек, убивший сиди Кабура, не мог не запачкаться в его крови, — торговца жестоко зарезали.
Я выставляю ладонь, отгоняя зло, и старший служитель делает то же. Мы встречаемся глазами.
— Плащ у тебя? Можем мы на него взглянуть? А потом занимайся своими делами, — говорит он куда приветливее, чем его товарищ.
— Конечно. Это подарок самого императора, я им очень дорожу.
Окруженные стражами, мы идем сквозь грохот и суету продолжающейся стройки. Во втором дворе вырыли огромную яму, чтобы смешивать таделакт — особую штукатурку, которую можно отполировать до зеркального блеска. Работа трудная и тонкая, на нее иной раз уходят месяцы. Поначалу материал очень неустойчив. Вот и сейчас, когда мы проходим мимо, раздается крик, и один из рабочих, шатаясь, отступает назад. Он держится за лицо.
— Обожгло известью, — поясняю я, качая головой. — Может навсегда ослепнуть.
— Боже мой, — говорит старший служитель. — Бедняга.
— Выживет — считай, повезло.
— Иншалла.
Потом, подумав, он спрашивает:
— А если не выживет?
— Его бросят в раствор.
Служитель приходит в ужас.
— Покрутишься тут — увидишь вещи и похуже. Мы теряем где-то тридцать рабочих в день.
Дальше мы идем молча, хотя чем ближе к внутреннему дворцу, тем огромнее и роскошнее выглядят постройки, и я вижу, как старший служитель посматривает по сторонам. Его можно понять. В Марокко еще не затевалось ничего такой величины и размаха. Младшего служителя виды, похоже, оставляют равнодушным, и я начинаю подозревать, что он уже бывал во дворце. Кажется, он теряет терпение — при каждом шаге выпячивает подбородок, словно ничто не может отвлечь его от службы. Я прикидываю, не признаться ли в том, что я нашел труп сиди Кабура и сбежал, не заявив о случившемся, но что-то подсказывает мне, что служители настроены решительно, и я сделаю только хуже.
На пороге своей комнаты я останавливаюсь.
— Я вынесу вам бурнус, и вы его осмотрите.
— Мы пойдем с тобой.
Младший буравит меня взглядом.
Они стоят в дверях, оглядывая скудную обстановку, пока я иду к сундуку и достаю бурнус, который они тщательно осматривают. Не найдя крови, они возвращают его мне.
— У тебя нет другого белого бурнуса?
— Деньга на меня с неба не падают.
Младший служитель усмехается, потом поворачивается к Хасану:
— Ты сказал, была твоя смена, когда этот человек вернулся во дворец?
Хасан кивает:
— Да, я отворил ему ворота. Он бежал…
— Бежал? — Он оборачивается ко мне: — Почему ты бежал?
— Лило.
— Ты не сказал, что на нем был белый плащ, когда он вернулся, — говорит служитель Хасану, не сводя с меня глаз.
Мои глаза прикованы к стражнику — он равнодушно смотрит на меня.
— Нет у меня времени замечать, кто во что одет. Но я уверен, на Нус-Нусе был этот бурнус.
Младший служитель неприкрыто разочарован.
— А что насчет твоей обуви, господин?
«Господин» — это что-то новенькое, и это добрый знак; но я забыл о бабушах.
— Ты, по-моему, был босиком, — желая помочь, говорит Хасан.
— Босиком? — оба служителя вновь мною заинтересовались.
— Грязь была чудовищная, не хотел загубить бабуши.
Младший снова смотрит в свои записи.
— Здесь сказано, что ты вышел из дворца в высоких пробковых башмаках.
Боже милосердный.
— Правда?
Они что, опросили даже этих никчемных невольников? Мысль безумная, но во дворце и у стен есть глаза.
— На мне были башмаки, когда я вышел, но я их снял, в них невозможно было идти — босиком лучше. С босых ног грязь отмыть проще, чем с обуви.