Когда слышен призыв муэдзина, я вместе со всеми встаю на молитву. Но кто здесь, в этой тьме, скажет, в какой стороне Мекка? Я вспоминаю, как Исмаил собирал целую армию астрономов, вооруженных астролябиями и вычислениями, и они возились с угольниками и линейками, выставляя алидаду по углу солнца, чтобы точно сказать, где Священный Город, прежде чем султан опустится на колени для молитвы. Все, что могу нынче сделать я, это отвернуться от ведра с нечистотами и надеяться на лучшее.
Однажды утром я потираю подбородок и обнаруживаю на нем щетину. Неужели я не только заключен, но и зачарован в тюрьме — и ко мне возвращается мужественность? Я позволяю себе невесело улыбнуться, потом опускаю голову в ладони. Бог любит шутить.
Внезапно распахивается смотровое окошко, и слышится голос:
— Нус-Нус? Кто из вас — придворный, которого называют Нус-Нус?
Кто-то хихикает; но смешки стихают, когда я поднимаюсь:
— Это я.
Охранник открывает дверь и манит меня к выходу.
— Не замышляй ничего, а то ногу отрублю.
За столом в боковой комнате сидит, прихлебывая чай, женщина, с головы до ног закутанная в черное. Я сразу ее узнаю, несмотря на покрывало: по толщине запястий, по цвету кожи — пусть на ней и нет всегдашних украшений. Я достаточно осторожен, чтобы промолчать. Охранник, не выказывая интереса, захлопывает за собой дверь. Я задумываюсь о том, сколько женщин побывало в этом зловонном месте на последней супружеской встрече, и передергиваюсь.
— Так вот где ты, Нус-Нус, — произносит она на языке лоби.
— Похоже на то, — отвечаю я на сенуфо.
— Никто не позаботился о том, чтобы я узнала, — говорит Зидана, — до вчерашнего дня. Я думала, ты заболел.
Я ей не верю: у нее повсюду доносчики.
— За что ты здесь?
Она рискует, и я сомневаюсь, что ради моего блага. Если Исмаил узнает, что она его ослушалась, выйдя за пределы дворца, ее вряд ли спасет даже то, что она — его старшая жена. Он на моих глазах собственными руками удавил одну из своих так называемых любимиц за страшный грех — она съела поднятый с земли апельсин.
— Мы не нищие, чтобы так опускаться! — отчитывал он женщину, сдавливая ей горло. — Где твое достоинство? Если ты так осрамила своего султана, чего еще от тебя ждать?
В ту ночь ему снились дурные сны, он снова и снова звал ее во сне — «Аиша, Аиша!» — а на следующее утро подушка его была влажна.
— Я пришла спросить тебя о списке, — прямо говорит Зидана. — Его упоминали? Он у них, среди доказательств?
Я вздыхаю:
— Никто о нем не заикался.
— Хорошо. Что ж, хоть что-то.
Она отпивает из чашки, и мы сидим, не произнося ни слова.
— Как султан? — спрашиваю я после долгого молчания.
— Исмаил есть Исмаил, только настроение у него хуже обычного. Вчера отослал Зину прочь, даже не прикоснувшись. Первый раз такое.
— Он обо мне не спрашивал?
— Со мной он о тебе не заговаривал.
— Но кто ведет для него Книгу ложа? Кто пробует его еду?
— Не мучай себя, — говорит она и встает.
— Никто за меня не вступится? Ты ведь знаешь, что я невиновен.
— Кого и когда спасала невинность? Познание куда полезнее.
— Не поспоришь. Я бы не хотел, чтобы меня пытали, — внезапно произношу я, смелея от отчаяния. — Боюсь, что скажу что-нибудь о том, зачем приходил к сиди Кабуру.
Тут она смеется:
— Ох, Нус-Нус, где твоя стойкость? Прояви хоть немного духа сенуфо!
Потом она стучит в дверь, и охранник выпускает ее на свет, а меня отводит обратно во тьму. Я так погружен в свои мысли, что, когда приносят обед, ем бездумно, как животное. Забыв о том, что в ячменном хлебе попадаются камни, я жадно кусаю — и у меня трескается коренной зуб. Новая печаль.
На следующий день за мною снова приходит охранник.
— А ты вдруг всем занадобился, — усмехается он.
Я понимаю, что все не просто так, когда он приносит мне ведро холодной воды, пригоршню тертых оливок в качестве мыла и узловатый лоскут, чтобы я омылся в наружном коридоре. Я поворачиваюсь к нему спиной для приличия, но он только смеется: