— Идем, — говорит он. — Для императорского ужина жарится барашек и готовится любимый кус-кус Его Величества, из сладкой тыквы и нута. А тебе, судя по виду, не мешает подкрепиться.
Он отступает и рассматривает меня, склонив голову к плечу.
— А знаешь, ты изменился. Похудел — хотя куда тебе было худеть. И выглядишь старше.
— Вот спасибо.
— В хорошем смысле. Как бы то ни было, война так действует на людей. Атласские горы зимой — это не весело, как по мне.
Он ведет меня в длинную палатку, где устроена кухня. Там жарко и тесно, всюду острые запахи, от которых рот мой так наполняется слюной, что мне приходится сглатывать, чтобы не капало с языка, как у собаки. Я усаживаюсь на стул, пока Малик рубит, кричит и мешает, и, в конце концов, мне приносят тарелку кус-куса со свежими яркими овощами — овощи! впервые за много недель, — который Малик поливает восхитительной алой подливкой, и я бесконечную минуту просто сижу, держа тарелку в руках, и любуюсь ею. Рубиновые помидоры, изумрудный горошек, опаловый нут, золотая тыква. Тому, кто воевал зимой в унылых горах, это кажется пиром для глаз, сокровищницей цвета. Я едва могу заставить себя погубить такую красоту, начав ее есть; но тут Малик бросает в середину тарелки дымящийся кусок барашка, благоухающий чесноком и кумином, и я не могу не наброситься на него, как пес — а кто я еще?
Пока я ем, он рассказывает придворные новости, которые большей частью проносятся бессмысленным потоком мимо моих ушей, поскольку я занят едой, но потом я слышу слово «лебедь» и вскидываю голову.
— Повтори, — произношу я полным ртом.
— Белая Лебедь родила ребенка, и о нем было много споров.
Сердце мое падает и взлетает, как стрекоза над прудом.
— Они оба здоровы, и мать и ребенок? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос мой звучал безразлично.
Малик пожимает плечами:
— Ходили слухи… Не мне об этом говорить. Уверен, она здорова, но…
У него мягкое, подвижное лицо, кожа на лбу собирается складками, когда оно сосредотачивается. Он твердо смотрит на меня карими глазами.
— Осторожнее, Нус-Нус — злобные сплетники любят поговорить о том, что ребенок твой.
Я изумленно смотрю на него.
— Мой? Вот это было бы дело!
Его хмурое лицо складывается в полуулыбку — кривую, ироничную.
— Я-то знаю, Нус-Нус, и ты знаешь. Но, как бы то ни было, берегись. То, что ты к ней неравнодушен, не осталось незамеченным.
Я заставляю себя рассмеяться и снова склоняюсь над едой, чтобы Малик не увидел правды. Ем, пока в тарелке не покажется дно, — хотя уже давно не голоден.
— Ну, Нус-Нус, как тебе вкус настоящей еды после стольких недель?
Исмаил нынче непривычно заботлив, пока мы занимаемся ежедневной канителью — я пробую, нет ли в его пище яда. Я слишком забылся, живот у меня так раздут, словно я сейчас рожу дитя из тыквы и кус-куса с бусинками белого нута вместо глаз. Все, что я могу — это не рыгнуть, заталкивая в себя очередную ложку. Глотаю и улыбаюсь, глотаю и улыбаюсь. Изображаю восторг, издаю подобающие восхищенные звуки, но как только блюдо объявляют безопасным для султана и меня отпускают, все мастерское творение Малика оказывается в ведре.
На следующий день султан отправляется в гарем. Сперва он посещает Зидану, которая горестно восклицает, увидев, как он похудел.
— Джинны забрали твою плоть! Тебя кто-то проклял!
Исмаил не терпит разговоров о джиннах.
— Ты, наверное, сама ее забрала, — говорит он, хлопая ее по еще увеличившему заду.
Императрица так удивлена этим нарушением протокола, что ничего не отвечает, просто позволяет увести себя в покои султана, чтобы открыть новую главу в Книге ложа.
Мне это дает возможность, которую я так ждал. Я говорю стражу гарема, что мне нужно забрать мартышку, и он пропускает меня с понимающей улыбкой, которая мне совсем не нравится. Оказавшись в гареме, я сталкиваюсь с новой трудностью: Элис нигде не видно. Я подступаюсь к служанке.
— Не знаю, она не сидит на месте, — отвечает мне девочка. — Не трать на нее время.
Другая говорит:
— Белая Лебедь? Не смеши меня!
И уходит, словно я спросил про единорога или феникса.
Потом я замечаю Макарим, служанку Элис. Она видит, что я приближаюсь, и пытается от меня укрыться, но я встаю у нее на пути.
— Где англичанка?
Она насмешливо улыбается.
— Ее забрали джинны.
Я хватаю девчонку за руку.
— Ты о чем? Где она?
Она пытается высвободиться, но я вышел из себя. Я трясу ее, отнюдь не ласково.
Макарим визжит.
— Убери руки! Я закричу, стражники отрубят тебе голову!