— Да, так мы и сделали. Значит, и дальше будем исключительно предполагать? Итак, вы родились бессмертным, потому что были племянником самой Смерти?
— Совсем нет.
— Мне как-то не совсем понятно…
— Даже если и так. Уверяю вас, я далеко не первый и не единственный племянник Смерти. Те, что мне предшествовали, тоже отнюдь не были бессмертными.
— Продолжайте, пожалуйста.
— Тогда предположим, что наличие такого дяди давало мне некие определенные права и преимущества. Когда мне исполнилось шестнадцать, он сказал: «Теперь ты мужчина, и я хочу сделать тебе большой подарок».
— Насколько я понимаю, это было некое наказание.
— Вот именно. Но тот подарок, о котором он говорил, еще не был бессмертием. Этим дядя наказал меня позже, а тогда пообещал: «Получишь все, что сам захочешь». Я стал усиленно думать, размышлял три дня и три ночи, потом пошел к дяде и заявил: «Я бы хотел стать великим врачом».
Мне это показалось не слишком правдоподобным. Просить Смерть сделать тебя врачом? Странно. Поэтому я ему сказал:
— Но ведь подобная профессия помешала бы вашему дяде заниматься… своим прямым делом.
— Для него это не имеет никакого значения, — произнес бессмертный человек. — Ведь, в конце концов, даже если я исцелю каждого, кто встретится мне на жизненном пути, последнее слово все равно останется за ним, за моим дядей. «Очень хорошо, — сказал он мне. — Ты получишь дар целителя и станешь великим врачом, и все это — благодаря способности моментально определить, умрет или не умрет тот или иной человек».
— Это поставило бы вас на первое место среди врачей, ибо вы могли бы разумно доказать любому из них, потеряет он или нет того или иного пациента, — сказал я и прибавил довольно сухо: — Вам действительно просто не было бы равных — ни до, ни после.
— Мы никогда не доберемся до сути, если вы будете постоянно прерывать меня своими остроумными замечаниями, — сказал бессмертный человек с легким укором. — Вы попросили рассказать о себе, а теперь надо мной смеетесь.
— Простите, невольно вырвалось, — извинился я, поняв, что обидел его.
В голосе Гайле впервые послышалось некоторое раздражение.
— Пожалуйста, продолжайте, — попросил я.
Послышалось шуршание. Видимо, он устраивался у стены поудобней, готовясь продолжить свой рассказ.
— Итак, дядя подарил мне чашку и сказал: «На ее дне ты сразу увидишь, как приходит и уходит жизнь. Подай человеку кофе в этой чашке. Едва он возьмет ее в руки, увидишь, как пересекаются все его жизненные пути, а также узнаешь, давно ли он пришел в этот мир и скоро ли отсюда уйдет. Если кто-то болен, но еще может выздороветь, то линии в кофейной гуще будут выглядеть как бы замершими, неподвижными. Тогда ты должен заставить этого человека разбить чашку и отправить его дальше по предначертанному ему жизненному пути. Но если он вскоре должен прийти ко мне, то кофейная гуща на дне расположится как бы стрелами, указывающими в противоположную от этого человека сторону. Тогда чашка должна остаться целой, пока его путь не пересечется с моим».
— Но все мы смертны, — сказал я. — Все время кто-то из людей умирает.
— Только не я! — рассмеялся он. — С другой стороны, мне единственному эта чашка не предсказывает вообще ничего.
— Но разве… те линии на дне чашки, что указывают человеку путь к… вашему дяде, появляются там не каждый раз? Ведь любой ныне живущий человек постепенно приближается к смерти, разве не так?
— Вы, доктор, определенно решили доказать мне, что мое существование абсолютно бесполезно, — вздохнул он. — Нет, указующие линии появляются на дне чашки только в том случае, если из нее пил кофе человек, смерть которого уже совсем близко. Примерно так некто, войдя в комнату, вдруг больше не может отыскать ту дверь, через которую только что вошел, а потому не может и уйти оттуда. Его болезнь абсолютна, дальнейший путь определен раз и навсегда.
— Но как могло случиться, что эта чашка до сих пор у вас? — спросил я. — Ведь предполагалось, что пациент должен ее разбить, если окажется здоровым. Или я что-то не понял?
— Ах! — воскликнул он. — Я рад, что вы об этом спросили. Дело в том, что каждый раз, как пациент разбивает чашку, у меня в кармане тут же появляется новая.
— Удобно! — желчным тоном заметил я. — Как хорошо, что вы рассказываете мне об этом из-за стены и не можете продемонстрировать способность вашей волшебной чашки бесконечно регенерировать.
— Подобная демонстрация ничего не доказала бы вам, — сказал он. — Вы, конечно же, попросту заявили бы, что это обыкновенный фокус. Я прямо-таки вижу, как вы швыряете чашки об пол одну за другой, а я тут же вручаю вам новую, достав ее из кармана. У вас уже почти иссяк запас дурных слов, которыми вы готовы меня назвать, повсюду вокруг нас валяются осколки несчастных чашек. Кстати, отчего, интересно, вы уверены, что вам сегодня так повезет и вы сможете разбить свою чашку? — Эту часть фразы Гавран Гайле произнес чрезвычайно добродушным тоном.