Но для Леры это был настоящий храм.
Она погрузилась в чтение с жадностью утопающего, сдувая пыль веков с хроник и саг. Язык, который она так долго изучала по стерильным учебникам, оживал здесь, на этих шершавых страницах, повествуя о долгих походах, о жгучих предательствах, о родовой вендетте и суровых и неумолимых законах чести.
Она читала о "Хирде" — не просто дружине, а священном братстве, скреплённом клятвой верности до самой смерти. О "Гриде" — всепоглощающем позоре, который ложится на весь род из-за подлого поступка одного его члена. И по крупицам, словно археолог, раскапывающий погребённый под слоями пепла город, она начала выстраивать новое и пугающе сложное понимание Хальвдана.
Его холодность, его отстранённость, его жестокость той ночью...
Она смотрела на это теперь через призму прочитанного.
Это была его броня.
Броня человека, который, судя по намёкам и полустёртым записям в хрониках, потерял свою прежнюю семью от руки предателя из собственного окружения. Броня того, кто вынужден вести войну на два фронта: против открытого врага, Ингвара, и против невидимой, куда более опасной угрозы: шёпота за спиной, яда в кубке или подкупленной стражи у ворот.
Его заявление отцу на их свадьбе "Рука, что поднимется на неё, поднимется и на меня" было не просто констатацией права собственности. Это был щит. Он брал её, дочь ненадёжного союзника, под свою защиту, делая частью своего хирда. Своей ответственности. А долг для него, как и для ярла Сигурда, был превыше любых личных чувств, симпатий или антипатий.
Жестокость первой ночи...
Лера содрогалась, вспоминая. Но теперь она с ужасом и озарением видела в этом и ритуальное, лишённое всяких эмоций действие, ожидаемое от воина и правителя. Доказательство состоятельности брака для его людей, для соседних ярлов, для всех, кто сомневался в прочности этого вынужденного союза. Вынесенная на всеобщее обозрение простыня была не столько актом унижения, сколько публичным контрактом, печатью на договоре, понятной каждому в этом суровом мире.
Да, это знание не оправдывало его. Боль никуда не ушла, глубокий шрам на душе не затянулся и вряд ли когда-нибудь затянется. Но её слепящая острота притупилась, уступив место сложному, горькому, но пониманию. Она смотрела на него теперь не как жертва на палача, а как учёный на сложный и предельно опасный исторический артефакт, чью логику она, наконец, начинала постигать.
Однажды, возвращаясь из своей каморки-библиотеки с охапкой потрёпанных пергаментов, она почти столкнулась с ним в узком тёмном коридоре. Он шёл от кузницы, в потной рубахе, с закатанными до локтя руками. Их взгляды встретились в полумраке, и Лера не отвела глаз. В его глазах не было ни гнева, ни удивления, ни интереса. Лишь та же привычная и непробиваемая стена.
Но теперь она знала, что скрывалось в её тенях.
Лера молча прижала бесценные свитки к груди и прошла мимо, чувствуя, как его тяжёлый и испытующий взгляд долго провожал её в спину.
Глава 8
Сон Леры был беспокойным. Ей снились призрачные огни большого города, длинные светящиеся полосы фар и далёкий уютный голос, читающий лекцию о погребальных обрядах эпохи викингов. Но сквозь эту хрупкую ткань воспоминаний пробивался иной настойчивый звук. Глухой, металлический, похожий на удары топора о ворота.
Она открыла глаза в полной темноте и услышала крики.
Это не был сон.
Где-то далеко, за толщей камня, слышался оглушительный лязг железа и тот самый грохот, что ворвался в её грёзы. Сердце заколотилось, застряв в горле колючим комом. Лера метнулась с постели, и босые ноги тут же вжались в ледяной каменный пол.
Нападение.
Мысль пронеслась с кристальной, леденящей душу ясностью.
Она прижалась к стене возле узкой бойницы, пытаясь что-то разглядеть в кромешной и непроглядной тьме ночи. Внутренний двор был погружён во мрак, но из-за стен доносился нарастающий, как прилив, шум битвы. Рёв, стоны, дикий боевой клич. Внезапно с башни над воротами раздался предупреждающий звук рога, но его гордый зов был резко оборван сначала пронзительным воплем, а потом зловещей тишиной.
И тут её осенило.
Самый страшный звук доносился не из-за стен. Он был внутри. Протяжный, предательский скрип тяжёлых железных петель.
Ворота.
Кто-то открыл ворота изнутри.
В следующее мгновение дверь в её покои с оглушительным грохотом поддалась, вырвавшись из засова, и в проёме возникла фигура. Мужчина. Не Хальвдана, не его стражника. Чужой. Высокий, бородатый, в потрёпанной, тускло поблёскивающей кольчуге, с окровавленным топором в руке. Запахло потом, кровью и чем-то кислым.