Ничего лишнего.
И ничего родного.
Наполнив чашу дрожащими руками, она заглянула в своё отражение.
Из помутневшей, покрытой пятнами меди на неё смотрело чужое лицо. Худое, бледное, как полотно, с заострившимися скулами и огромными, полными немого ужаса светлыми глазами. Прямой нос. Тонкие, бескровные губы. Спутанные пряди рыжеватых волос.
Это было её лицо.
Но не её.
Это была она.
Но не она.
Измождённая, истощённая, чужая.
Лера провела пальцем по впалой щеке.
Холодное отражение повторило движение.
И тогда до неё окончательно дошло, обрушившись всей тяжестью.
Каменные стены. Чужой язык. Чужое имя. Чужое тело.
"Астрид", — назвал он её.
Она не просто оказалась в другом месте. Она оказалась в другом времени. В теле другой девушки.
Всё, что у неё теперь было, — это скудная комната, окровавленная рубашка и всепоглощающий ужас.
Глава 2
Сон был беспокойным и обрывистым, полным теней и далёких криков. Из блаженного, с трудом наступившего забытья Леру вырвал грубый толчок в плечо. Сердце бешено заколотилось где-то в горле.
Она вскинулась на жёсткой кровати.
Нет, это всё не приснилось.
В тусклом утреннем свете, едва пробивавшемся сквозь щель в ставнях, на неё смотрело чужое лицо средних лет.
— Довольно валяться, госпожа. Вставайте, — проскрипела женщина.
Воспоминания о вчерашнем вечере были смутны, словно подёрнуты дымкой, но она вспомнила, как эта служанка долго ворчала, промывая и заматывая её запястья грубыми полосками ткани.
Леру, не церемонясь, стащили с ложа и поставили на колени на каменный пол. Прежде, чем она успела опомниться, в комнату вошли ещё две женщины с дымящимися кувшинами. Одна из служанок, совсем юная девочка, молча стянула с неё окровавленную рубашку. Лера инстинктивно сжалась, прикрывшись руками, но болезненный щипок в плечо от старшей заставил её выпрямиться. Стыд здесь явно был роскошью.
Лера украдкой взглянула на своё новое тело. Худое, с резко очерченными ключицами и бледной и почти прозрачной кожей, на которой проступали синеватые прожилки вен. И те самые тонкие, слегка зажившие, красные линии на запястьях. Немое послание от прежней хозяйки этого тела. Она отвела взгляд, почувствовав, как в горле встал горький ком.
Её обтёрли тряпьём, смоченным в ледяной воде, пахнущей полынью. Потом натянули длинную и колючую рубаху из небеленой шерсти, а сверху надели тяжёлое, как панцирь, платье тёмно-синего цвета, подпоясанное простым кожаным ремнём. Спутавшиеся волосы с силой расчесали гребнем, вырывая пряди, и заплели в тугую косу, стянув у висков тонкими металлическими обручами, впивавшимися в кожу.
— Ярл Сигурд ждёт, — коротко бросила разбудившая её женщина, когда облачение было завершено. И вдруг её голос, дрогнув, неожиданно смягчился: — Постарайтесь сегодня хоть что-нибудь съесть. Силы понадобятся.
Лера лишь молча кивнула, не в силах вымолвить и слова.
— Эрна, отведи госпожу к столу, — снова став жёсткой, приказала она младшей служанке.
— Да, Гуннхильд, — девчушка покорно склонила голову и потянула Леру за собой к двери.
Та послушно пошла следом, цепляясь взглядом за шероховатые камни стен, за потёки смолы на факелах, пытаясь осмыслить услышанное. Незнакомые имена — Гуннхильд, Эрна, Сигурд — не удивили, лишь просто зацепились за память. Но куда страннее было то, что её приказали отвести к столу, словно несмышлёного ребёнка. Прежняя Астрид, видимо, была совсем беспомощной. Эти порезы на запястьях, эта явно нежеланная свадьба... Всё складывалось в картину безрадостной и отчаявшейся жизни.
Эрна долго вела её по продуваемым сквозняками коридорам, не отпуская руку. Наконец, они спустились в залу, где за длинным и грубо сколоченным столом сидел... её отец. Ярл Сигурд. При дневном свете, падавшем из высокого зарешеченного окна, он казался не таким свирепым, каким запомнился в гневе. Скорее... усталым и потрёпанным жизнью. Перед ним стояла деревянная миска с какой-то кашей.
Он молча, движением головы, указал ей на место рядом с собой.
Лера робко опустилась на скамью. Сигурд, не глядя, подвинул в её сторону краюху чёрного хлеба и кусок сыра.
— Ешь, Астрид, — произнёс он с горькой усталостью.
Она взяла хлеб дрожащими, всё ещё онемевшими от холода пальцами. Ярости вчерашнего дня в нём уже не было. Лишь тяжёлое, каменное бремя необходимости, давившее на плечи.
Могла ли она попытаться умолять его не выдавать её замуж? Упасть на колени и выкрикнуть правду? Что она не его дочь. Что всё это чудовищная ошибка! Пронзившая её мысль была тут же раздавлена холодным и беспощадным рационализмом.