Потом наступила очередь клятв. Сигурд выступил вперёд. Его голос гремел под сводами, не оставляя места для возражений.
— Я, Сигурд, сын Торстейна, отдаю свою дочь, Астрид, в жены Хальвдану, сыну Эйрика!
Он говорил не о любви или счастье. Он говорил о союзе, о выгоде, о приданом, о прекращении распрей, о силе, что возрастёт, когда их кланы объединятся против общего врага, Ингвара.
Когда Сигурд закончил, все взгляды переметнулись на Хальвдана. Тот медленно перевёл глаза на Леру. В них по-прежнему не было ничего, кроме холодной решимости.
— Я, Хальвдан, сын Эйрика, принимаю Астрид, дочь Сигурда, в жены, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как молот. — И даю вено.
Он перечислил скот, оружие и долю будущей добычи, которую передавал её отцу в качестве платы за неё, после чего сделал шаг к ней.
Дыхание Леры прервалось.
Хальвдан поднёс к её лицу рукоять своего меча.
"Положи руки на гарду, — прошептала где-то в памяти заученная фраза из трактата. — Символизируя свою верность и принятие его защиты".
Её ледяные пальцы послушно скользнули по холодному металлу.
Затем Хальвдан повернулся к жрецу. Тот протянул ему чашу с медовухой. Хальвдан отпил из неё большой глоток и протянул её Сигурду. Отец, не сводя с него налитых кровью глаз, сделал то же самое.
Это был обмен клятвами. Не между женихом и невестой. Между двумя ярлами.
Сигурд повернулся к Лере.
— Астрид, дочь моя, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Твоя воля?
Пустая формальность.
Однако отказ сейчас означал бы несмываемый позор для её рода, расторжение договора и, скорее всего, её немедленную смерть от руки самого отца.
Воздух в зале застыл. Лера чувствовала на себе тяжёлый взгляд Хальвдана.
Она открыла рот, но слова застряли в горле, спрессованные в ком ужаса. Она хотела крикнуть "НЕТ!". Крикнуть, что она не Астрид, что это ошибка и что она хочет вернуться домой.
Но она видела лица воинов. Видела лицо отца. И видела лицо Хальвдана. Мир, в который она попала, не терпел слабости.
Она сглотнула ком в горле и прошептала одно-единственное слово, которое отдавалось в ней оглушительной пустотой:
— Да.
Сигурд кивнул.
Но тут Хальвдан снова заговорил. Он обратился не к ней, а к её отцу. Его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной мощью, что даже шум в зале стих.
— Договор скреплён, Сигурд, — сказал он. — Твоя дочь вошла под мою защиту. — Хальвдан сделал паузу. — Рука, что поднимется на неё, поднимется и на меня. Помни об этом.
Это была не забота. Это было заявление прав собственности.
Но в тот миг, даже сквозь унижение, Лера почувствовала слабый, едва теплящийся проблеск надежды.
Обряд был окончен. Гул голосов вновь заполнил залу. Лера стояла, сжав в руке холодный ключ, и смотрела в пустоту.
Она стала женой ярла Хальвдана.
Глава 4
Драккар Хальвдана рассекал свинцовые воды фьорда, оставляя за собой пенистый след. Лера стояла на носу, вцепившись в холодные влажные планширы, и не могла отвести взгляд от удаляющегося берега, где остался замок Сигурда. Теперь он казался ей не крепостью, а узилищем, из которого её вырвали, чтобы перевести в другое и ещё более мрачное.
Ветер рвал полы её плаща, завывая в такт мощным взмахам вёсел. Могучие и безмолвные гребцы, как и их ярл, мерно погружали лопасти в ледяную воду, и корабль, словно живой хищник, скользил вперёд с неумолимой целеустремлённостью. Хальвдан стоял неподалёку, спиной к ней. Его неподвижная фигура была неотъемлемой частью этого сурового пейзажа.
Он не обернулся ни разу.
К Лере бесшумно подошла Гуннхильд. Единственная служанка из дома Сигурда, которую Хальвдан позволил взять с собой. Её лицо было привычно-суровым, но в глазах читалось не просто равнодушие, а нечто иное.
— Держите, — коротко бросила она, сунув Лере в окоченевшие пальцы маленький кожаный мешочек. Она нащупала внутри небольшой стеклянный пузырёк. — Спрячьте. И спрячьте хорошенько.
Лера вопросительно посмотрела на неё. Усталый разум отказывался понимать смысл этого жеста.
— На случай, если ваша честь... оказалась не при вас, — Гуннхильд скривила губы в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Мужчины ревнивы к тому, что считают своей собственностью. Не дайте ему повода выбросить испорченный товар. Кровь барана ничем не пахнет.
Леру будто окатили ледяной водой. Цинизм этого жеста был ошеломляющим. Это не была забота или попытка утешить. Это был инструмент для выживания в мире, где женщина была вещью, чья ценность определялась лишь целостностью "упаковки". Она судорожно сунула мешочек за пазуху.