— Александр Петрович, но когда их поймают и начнут судить, весь город узнает, и надо мной все смеяться будут. И не только я, родителей осмеют, из квартиры не выйти, все отвернутся. Как жить будем, ума не приложу, — опустила голову девчонка.
— Ну, а теперь посмотрим на ситуацию с другой стороны. Положим, ты смолчишь. Скольких девчонок еще испортят безнаказанно эти ублюдки? А и тебя, находясь на воле, могут подстеречь. Чтобы продолжить развлеченье! Где гарантии, что не подстерегут средь бела дня. Сама знаешь, у них колеса. Затолкают опять в машину как овцу и увезут. Только вернешься ли в этот раз живой? И еще! Ты знай одно, над человечьей бедой могут смеяться только очень мерзкие и подлые люди. Поверь, у наших горожан случаются беды покруче твоей. И большинству просто не до тебя. Куда там высмеивать кого-то, самому бы удержаться в жизни на ногах. Ведь ни у кого нет гарантий, что за первым же углом самого прихватит беда за горло. Только в этом году в нашем городе бесследно исчезло больше десятка горожан. Среди них шестеро девушек. Где они, что с ними? Их всех до сих пор ищет милиция. Может, твоя участь настигла.
— А может они у бомжей?
— Искали и там. Безрезультатно. Теперь уж хоть бы тела найти, чтобы похоронить по-человечески. В то, что живыми найдутся, уже никто не верит, слишком много времени прошло. И только родные в их смерть не верят. Живыми ждут.
— Я кричала, когда меня в рощу завезли. Но рядом никого. Некому было помочь и выручить. Хотя, кто бы мог справиться с двумя отморозками. Они как два зверя. Эх-х, было бы у меня оружие, ни одного не пожалела б!
— Марина! Есть наказание хуже мгновенной смерти. Перед ним зверь дрогнет. Поверь, они скоро пожалеют о своем шабаше. Кровавыми слезами заплачут. Ведь даже на зоне не прощают зэки таких преступлений и отрываются на осужденном всем бараком. Петушат в очередь. Редко кто выживает после этого конвейера. Там тоже все без отдыха. И как ни следи охрана, каждого не углядишь, а и не жаль подонков, — отвернулся в сторону Александр Петрович, сказав, будто извиняясь:
— Ни мне бы такое говорить, но уж рассказываю как есть. За тебя сполна ответят все, только бы их нашли всех до единого! Ни одного нельзя оставлять на воле, чтоб никто не вздумал расправиться, отомстить тебе.
Маринка невольно вздрогнула, смотрела на врача испуганными, затравленными глазами.
— Зачем ты в тот день из дома сорвалась?
— Обиделась на отца. Он обозвал, а случилось так, будто печать на судьбе поставил. Вправду стала такою! — покраснела густо.
— Куда ты бежала, к кому?
— К подружкам. Хотела с ними на дискотеку сходить, потом пожить у них дня три. Я знаю, мать искала меня. Ну, я вернулась бы домой. Но обломала бы отца. Он на меня так наехал, что мало не показалось. И все во мне плохо, и одеваюсь хуже путанок, и сама дрянь, даже по морде надавал. Никогда раньше не бил, а тут в натуре взъелся, я и смылась, пока пополам не переломил.
— Все наладится, забудется. Вот только одно плоха. Ты так ничего и не поняла. Пережила жуткий стресс, а в корень не глянула. Из-за чего сыр-бор разгорелся. Сама кругом виновата, а винишь кого-то. Подло это Маринка! Непорядочно. Не знай тебя, поверил бы, что круглая дура! Не умеешь выводов делать, значит, еще можешь в беду влететь, пока окончательно не прозреешь. Уйти из жизни не так уж сложно. И не надо тем бахвалиться. Уйти, значит отступить перед чем-то непреодолимым. На такое обычно решаются те, кто никем и ничем не дорожит, кто согласился, что он не человек, а полнейший идиот и ему от жизни ничего не взять, и не ждать. Кто сам себя назвал последними словами и поверил в каждое из них. Ты же, глупая, не выполнила свое предназначение и даже никого не успела полюбить. Тогда скажи мне, для чего ты жила?
— Откуда знаю! Меня родили, вот и все на том!
— А зачем тебе дискотека?
— Ну, все прикольные там тусуются. Я себя не считала хуже других. Да только обломали мне кайф, больше на дискотеке не нарисуюсь. Ни для меня она.
— Маринка! Почему на себе крест ставишь?
— А как иначе? Кто я теперь? От меня все отвернутся. С кем тусоваться стану.
— Наивная! Среди твоих подруг слишком мало непорочных девчонок. А те, кто стали женщинами, помалкивают, как потеряли невинность. Многим признаться совестно, сказать честно, где и с кем обабились, язык не поворачивается. Их обстоятельства не лучше твоих. Только, боясь огласки, молчат в кулак. И ты не кричи на весь свет. Ведь судебный процесс по изнасилованию несовершеннолетней всегда проходит в закрытом режиме, и в зал судебных заседаний никогда не допускаются посторонние люди. Это делается специально, чтобы предотвратить огласку, не дать опорочить имя юного человека. Потому о тебе по городу не пойдут ни сплетни, ни слухи. Ни газетчики, ни теле- и радиожурналисты на эти процессы не допускаются по моральным соображениям. Говорю тебе совершенно определенно, живи спокойно и убеди саму себя, что ничего трагического не случилось. Главное, что ты жива и не успела осиротить родителей. Вот это горе было бы непоправимым. А ну умри отец! Что делала б? — смотрел врач на девчонку пристально.