— А у тебя как жисть? Скоро ли оженишься с Тонькой?
— Не получится. Не дождалась. За другого замуж выходит. Не знаю, повезло или упустил, только снова один остался.
— Не бедуй, добрый мужик одиноким в постели не заваляется. Какую-то да сыщет. Я вон, на что старый и негодный, но и ко мне в сторожку приходят озорницы, лет эдак под семьдесят. Из-под юбок мох да опилки сыпятся, а в глазах единое озорство и фулюганство. Не гляди, что одной ногой в могиле стоят, рукой за мужичий корень хватаются. Вот тебе и бабки. Молодух в хвосте оставят. А ты, Никита, помни! Мужик старым не бывает, покуда его корень пуговки на штанах рвет. Не тужи по бабе! Их на твой век хватит. Ушла к другому, значит, не любила. Коль так, чего помнить, завтра десяток новых сыщется. Вот до тебя в морге работал много лет человек. Ох, и умный! Не то мертвых, живых наскрозь видел. Привезли к нему зимою менты троих мужиков. Ну, скажу тебе, навовсе замерзли. Совсем белые, все холодные как сосульки и не дышат, и не двигаются. Никаких документов при них не имелось. Кто они, откуда взялись на дороге ментов, никто не знал. Лишь уходя, сказали, что у ларька всех сгребли и все на том. Ну, наш врач неспешным человеком был. И в этот раз не поторопился. Положил всех троих по скамейкам, а посередине поставил бутылку водки, какую ему кто-то на помин принес. Сам он не пил совсем. А утром один с тех троих живым оказался. Выпил водку и когда врач пришел, долго благодарил за ту бутылку и сказал, мол, если б она вовремя подоспела, то и те двое были б живы. На своих ногах ушел из морга. Все смеялся, что впервой похмелился в этом заведении.
— Ко мне вот так бомжиху привезли. Тоже за мертвую приняли, а она через час встала. Огляделась, и давай мертвых мужиков трясти, опохмелку просить. Я ее еле уговорил уйти из морга. Она так и не поняла куда попала, — усмехнулся Никита.
— Ни с хорошей жизни спиваются люди, — сказал сторож и добавил тихо:
— От безысходства, а еще с горя. Вон у меня на кладбище трое мальчат прижились. Все сироты. Младшему четыре, среднему шесть, старшому восемь годов. Им деваться некуда стало. Из дома родня прогнала. Родители за границей в автобусе погибли. Он, как говорят, перевернулся и сгорел. А дети остались никому не нужными. Живут тем, что люди на могилах оставляют на помин. Сколько говорил милиции, чтоб забрали детву в приют, покуда живы. Так вот не идут к ним мальчишки, прячутся. Боле не верят взрослым. Загодя, смальства к смерти привыкают. Покойников признали, от живых прячутся. И ко мне не подходят, боятся, значит, ненавидют нас. Вот я их потихоньку едой выманиваю. Они уже берут ее. Может, удастся их в человеки вернуть. Тут только спешить нельзя. Надо дождаться, когда их души навстречу мне откроются.
— Доживут ли они до того?
— Немного осталось. Уже не боятся меня. Не убегают и не прячутся как раньше. Значит, скоро заведу их в сторожку, вместо внуков растить буду. А когда придет мой час, похоронят. Может, заплачут, пожалев меня, старого. А всякая детская слеза цветком на могиле прорастает. Что делать, если не верят они милиции, приютам, видать хлебнули от всех с лихвой. Мне про них соседка рассказала, что рядом жила. Но и к ней не пошли. Тоже спрятались от старухи. Для них нынче все взрослые — враги.
— Мы сами себе становимся врагами. И не поймем, зачем такое творим? — вспомнил прощанье с Антониной. Она ушла, веря, что никогда больше не увидится с Поповым. Но судьба коварна и словно в насмешку устроила им внезапную встречу на новогодней вечеринке через несколько лет.
Никита не сразу узнал в роскошной, изящно одетой женщине бывшую студентку, подружку, оставившую его так внезапно.
Тоня сама подошла, напомнила о себе и снисходительно улыбнулась:
— А ты все такой же респектабельный, красивый и одинокий, как крест на погосте. Вот только поседел. Некому согреть. Нет любви, потому совсем побелел и начал стареть. А мне жалко, ведь я когда-то любила тебя, а ты не увидел. Ведь мы могли быть счастливы. Ты не захотел.