Я свесила ноги с кровати, и меня сразу же затошнило. Не знаю, было ли это последствием снотворного или потрясения от смерти Роуз, или же мне стало плохо оттого, что мой дом сгорел дотла, или оттого, что я осознала, насколько возмутительно вела себя вчерашним вечером. Но как бы то ни было, я бросилась в ванную, и меня вырвало.
Я медленно вымыла лицо и, двигаясь, как робот, вытерла его полотенцем, потом кое-как доковыляла до постели. Медленно остановилась; мой взор устремился в маленький просвет между шторами. Я знала, что стоит мне их раздвинуть, и я увижу сгоревший амбар. Из этой комнаты его как раз прекрасно видно. Но я не могла двинуться. Роуз была мертва, и она умерла там. Это было так страшно, так всепоглощающе страшно, что я только и могла, что стоять, пытаясь осознать произошедшее. И тут вдруг в соседней комнате раздались голоса. Кто-то спорил на повышенных тонах, упрямо, пронзительными голосами. Мальчики. О боже мой, мальчики! Я вылетела на лестничную площадку и ворвалась в их комнату.
Макс стоял у кровати Бена в пижаме; в каждой руке у него было по стакану молока. Его щеки порозовели от негодования, и он орал на Бена. Тот сидел на кровати, бледный, с вытаращенными глазами.
– Мам! Бен говорит, что я вру, но это же правда! Мне Джоан сказала! Я спустился на кухню, чтобы попить, а она мне сказала. Бабушка умерла, правда? Скажи ему, мам!
– Да, это правда, – пробормотала я. – Бен, послушай меня. Увы, бабушка умерла вчера ночью.
– Нет! – завопил он, вырывая руку. – Не может быть! В том пожаре? Сгорела заживо? Это неправда! – Его глаза были полны ужаса.
– Нет, нет, все было не так, – торопливо проговорила я. – Она не сгорела. Она отравилась дымом и испытала шок, а она была уже старенькая. Ты сам видел, ее пришлось сбросить из окна, и ее сердце…
– Нет! Не верю. Не верю ни одному твоему слову! Не может быть, чтобы бабушка умерла, не может!
Он кричал на меня, по щекам лились слезы, бледное личико исказилось от горя. Несмотря на мои отношения с Роуз, ему она была бабушкой, и она посвящала ему время и силы, а в награду получала безусловную любовь, на которую способны только дети. Они не судили ее, как я. Она была их бабушкой, и поэтому они ее любили.
Я позволила им немного поплакать, а потом, когда всхлипывания стихли, попробовала заговорить.
– Бен, послушай меня. Я знаю, что тебе грустно. Все это произошло так внезапно. – Я прижала его к груди. – Но бабушки и дедушки старенькие, и мы должны смириться с тем, что они уйдут прежде, чем мы.
– Но не сгорят заживо! – завопил он, отталкивая меня. – Сгореть заживо так ужасно!
– Бен, это не так, я же тебе сказала.
– Но амбар действительно сгорел дотла, – подтвердил Макс. – Посмотрите! – И он подбежал к окну и раздвинул шторы.
Я ахнула. Там, на горизонте, я увидела то самое, что мне так не хотелось видеть из окон моей спальни. На покатом холме, поднимающемся от озера, там, где луга, покрытые лютиками, испускали золотистое сияние, высился зазубренный черный каркас нашего дома.
– Это невыносимо, – прошептал Беи, закрывая глаза сжатыми кулаками. – Я даже не могу думать о том, как мы были там, внутри, с бабушкой, о том, как она пыталась выбраться, открыть дверь, кашляла, ползла по коридору…
– Закрой шторы, – приказала я Максу.
– Но почему? Я хочу…
– Закрой сейчас же!
Он поспешно повиновался.
– Теперь послушай меня, Бен, и ты, Макс, тоже. – Я оттащила Макса от окна, села на кровать и обняла их. – То, что случилось вчера, это просто кошмар, не отрицаю, – заплетающимся языком проговорила я. – И это очень печально. Но это не фильм ужасов, понятно? Бабушка была старенькая…
– А сколько ей было? – спросил Макс.
– Не знаю, но очень старенькая.
– Больше пятидесяти?
– О да, – с облегчением проговорила я.
– Ничего себе.
– И она не умерла насильственной смертью, Бен, она умерла спокойно. В больнице, в окружении семьи и людей, которых любила. Хватит представлять, как она бегала по горящему дому и искала выход – не было такого. – Вымолвив эти слова, я сама представила, как Роуз на ощупь пробирается по коридору, зажав рукой рот, с широко раскрытыми испуганными глазами… Или даже на четвереньках, как предположил Бен, в порванных брюках и с черным от копоти лицом, хватая ртом воздух. – Не было такого! – соврала я, зажмурившись что было мочи. – Вы же сами видели, как ее живую вытащили из амбара, и ни к чему переписывать историю, ясно?
– Ясно, – прошептали они, вытаращив на меня глаза. По опыту я знала, что, если говорить достаточно твердо, дети поверят во что угодно. Можно даже сказать, что черное – это белое. Помню, как Бен как-то забыл слова в школьной пьесе и все равно поверил, когда я сказала, что он выступал лучше всех, потому что его молчаливое присутствие произвело на всех неизгладимое впечатление. Не уверена, что мне удалось убедить его на этот раз, но я пыталась его утешить и избавить от страха.
– Ты понял, Бен? – повторила я. Он кивнул.
– Но почему это опять случилось с нами? – спросил он, повернув ко мне бледное личико.
Макс недоуменно нахмурился, но я-то знала, о чем говорит Бен. Он имел в виду своего отца.
– Я не знаю, – честно ответила я.
Глядя на бледное лицо сына, я почувствовала, как во мне закипает ярость. Она поднималась к горлу, как высокоскоростной лифт. Я злилась, что моему драгоценному мальчику снова пришлось испытать боль. И какого черта Роуз позволила им пойти в амбар одним? Что за игру она затеяла? Почему не уложила их здесь, в Незерби? Но сейчас был неподходящий момент для размышлений. Я взяла халат Бена и накинула ему на плечи.
– Так, Бен, суй руку в рукав и постарайся не…
– Мам, а может, мы домой поедем? – спросил он тихо-тихо.
Я уставилась на сына, отодвинувшись на кровати, чтобы как следует его рассмотреть. Потом украдкой взглянула в щелочку между занавесок – Макс их неплотно задвинул – и увидела почерневшие останки нашего дома. О господи, неужели катастрофа так сильно на него повлияла? И он не до конца понял, что произошло?
– Мы можем поехать домой? – повторил он.
– Он имеет в виду в Лондон, – пояснил Макс. Я обернулась и посмотрела на него.
– В Лондон? – Они оба кивнули, и я оторопела. – Но ребята, я же продала квартиру! Мы не можем туда вернуться, вы это знаете.
– Но ты же можешь опять ее купить. Предложить им побольше денег. Спроси у того человека, который ее купил, не можем ли мы выкупить ее обратно?
Я облизнула губы, поражаясь их безоговорочной вере во всесилие взрослых. Меня, как обычно, накрыло взрывом моей же петарды. Всего минуту назад я так гордилась тем, что заставила их поверить, будто все могу исправить, что черное – бац! – и легко станет белым.
– Я знаю, что мы сделаем, – вдруг проговорила я. – Мы поедем к Лукасу и Мэйзи.
– Да! – хором воскликнули они, и впервые за все утро затаенный страх исчез из глаз Бена.
– Да, мы поедем к Лукасу и Мэйзи. И можем жить там, правда, мам?
На этот вопрос я не ответила, но и не стала возражать, хотя понимала, что, возможно, так не получится. Я хотела, чтобы мои дети чувствовали, что в их жизни есть хоть капля спокойствия. Пусть вообразят, что мы будем жить в теплом доме у любящих бабушки с дедушкой, в их вечном беспорядке и хаосе, в богемной обстановке, где выросла и я и где все разрешается. Совсем скоро Макс будет помогать Лукасу раскладывать отвертки по ящикам в сарае в саду, а Бен на кухне будет играть с Мэйзи в карты, визжа от смеха. Наверняка они уже вообразили себе все это, и я не собираюсь их разочаровывать.