Не все бежали и вели себя столь малодушно. Так, Илья Леонидович Татищев, заменив Нарышкина (генерал-адъютант Нарышкин позорно отказался следовать за своим государем в ссылку), обрек себя на гибель и не раскаивался. Об этом говорил в екатеринбургской тюрьме накануне расстрела. Каково было умирать здесь ему, потомку того, кто основал этот город при Петре Великом…
Приняв за долг и честь, отправился в ссылку за бывшим императором князь Василий Александрович Долгоруков.
Преподавателю наследника Алексея англичанину Сиднею Гиббсу Керенский запретил следовать за семьей бывшего императора. Однако Гиббс преодолел все препятствия и пожаловал в Тобольск.
Уж как было тронуто и как радовалось семейство бывшего императора!
Как английский подданный, Гиббс избежал расправы, впоследствии принял участие в расследовании Соколова. Все пережитое сказалось — по возвращении в Лондон Гиббс принял православие и постриг, став архимандритом Николаем.
Илья Леонидович Татищев — тот самый, о котором упоминает Сергей Дмитриевич Сазонов, рассказывая о трагических мгновениях начала мировой войны. Вот он, министр иностранных дел Российской империи, в приемной царя. Надлежит решить главный вопрос: приступать к всеобщей мобилизации или нет, то есть вступать в войну или нет. Не вступать невозможно. Австро-Венгрия и Германия объявили мобилизацию и развертывают войска на границах России.
«У Государя никого не было, и меня тотчас же впустили в его кабинет. Входя, я заметил, при первом же взгляде, что Государь устал и озабочен. Когда он здоровался со мною, он спросил меня, не буду ли я иметь чего-либо против того, чтобы на моем докладе присутствовал генерал Татищев, который, в тот же вечер или на другой день утром, собирается ехать в Берлин, где он уже несколько лет занимает должность состоящего при Императоре Вильгельме свитского генерала. Я ответил, что буду очень рад присутствию на докладе генерала, которого я давно знал и с которым был в хороших отношениях, но выразил, вместе с тем, сомнение, чтобы Татищеву удалось вернуться в Берлин.
«Вы думаете, что уже поздно?» — спросил Государь. Я мог ответить только утвердительно.
По звонку Государя через минуту в кабинет вошел генерал Татищев. Это был тот самый Татищев, о котором не только знавшие его лично люди, но и все, кому известна трагическая история его бесстрашной смерти в Екатеринбурге вместе с Государем и всей его семьей, сохраняют благоговейную память как об одном из благороднейших и преданнейших слуг Царя-мученика».
Это его знаменитый предок Василий Никитович Татищев — государственный деятель, верой и правдой служивший престолу, что тогда было понятием, тождественным Отчизне, получивший в награду за труды и первое многотомное исследование по истории России позорное следствие по доносу и ссылку, — писал с горечью:
«Я об одном молю — чтоб меня забыли».
Сколько раз я вчитывался в эти строки, от которых в душе не может не быть глубокой раны, и думал о том же. Память людей — это почти всегда преследование подлостью и болью. Она крушит здоровье и самые прочные кости, обугливает душу. И тогда не мечтаешь, а молишь, чтобы тебя не было для людей. Чтобы уши — не слышали, глаза — не видели, а только нес, как в детские годы, чистоту слов, доброту улыбок и всю бесконечную прелесть мира: неба, трав, шелеста листьев, бесшумный полет облаков.
Человек как только шагнет куда-то и к кому-то, все вокруг увядает, прорастая колючками, колодит грудь удушье: нет, не хватает воздуха. Грязь слов мажет даже свет — самое дивное, что только породила природа. Свет меркнет, сереет.
«Я об одном молю — чтоб меня забыли».
Жить в мире, в котором слова теряют силу, — только высокие дерева, нежность речных вод, утонувшее в травах солнце…
Не следует, однако, идеализировать дворянство.
Обратимся хотя бы к свидетельству Грановского, кстати, тоже дворянина.
Тимофей Николаевич присутствовал при формировании воронежского ополчения в помощь регулярным войскам в Крыму (кампания 1853–1856 гг.).
«Богатые или достаточные дворяне, — рассказывает он, — без зазрения совести откупались… и притом такая тупость, такое отсутствие понятий о чести и о правде. Крестьяне же идут в ратники безропотно…»