Мстили, казнили в сознании утраты власти.
В общем, с работой справились.
Тут Юровский и занялся проверкой пульсов — совсем пристрелены или… А погодя и окликнул Андрея Стрекотина. Теперь пост с пулеметом не имеет значения. Все, кого охраняли, перед ними в крови и смертной судороге.
Юровский приказал Стрекотину снять драгоценности с трупов. Все здесь чадит кислым. Все измазано кровью. Ступать приходится по крови, даже подошвы клеит… В комнате тускло от пороховых газов. Никто не уходит. Все стоят и созерцают работу рук своих. Они, чекисты, свое святое дело (чистить землю от классового врага) справили. Черновая работа не для них. Пусть стрекотины поспевают на корточках: ворочают мертвяков, мажутся в крови, стаскивают перстни, цепочки там… броши… способственно и покурить…
Стрекотин и снял. А как же, разве он не сознает важность момента классовой борьбы?
Юровский распорядился трупы грузить в машину, а сам, отобрав драгоценности у Стрекотина, поднялся с Никулиным на второй этаж, где в «своей» комнате вывалил их на стол. Будет на это золото и драгоценные камни крепнуть и шагать пролетарская революция.
В стене застряло 18 пуль, в паркете — 6, все остальные — в телах. Да падаль это царская, а не тела!..
Охранники и чекисты взяли от саней оглобли, навязали на них простыни и наладились носить расстрелянных да поколотых. Спешить надо, делов-то… Труп выносят с черного хода. Шагают по двору и там, у парадного подъезда, сваливают на платформу грузовика. И… за следующим.
Медведев побеспокоился: по всему днищу настлано солдатское сукно. А чтоб не следить кровью…
За руль садится Люханов (он все с той же Злоказовской фабрики). Стомился Сергей, сколько ждать?.. А уж тут лезут в кабину Юровский, Ермаков, Ваганов. Надо полагать, кто-то не поместился в кабину, она по тем временам предусматривалась на двоих, ну от силы на троих. Стало быть, полез в кузов, к трупам, Степка Ваганов. Ему, моряку, не привыкать…
И заурчал грузовик к Четырем Братьям. До зари бы управиться…
Философия ленинизма развязывала самое низменное в людях. Можно убивать, грабить — и это не преступление. Это — лишь классовая справедливость и возмездие. Насилие чаще всего творили без искреннего озлобления. Казнили, мучали, даже не испытывая к жертвам ненависти. Сегодня работа — точить детали у станка, завтра — валить лес, а теперь вот выдалось — людей расстреливать… хотя какие они люди…
Необходимость и оправданность крови и смертей принимали как нечто естественное, неизбежное, определенное мировой историей и прорывом к счастью человечества. Имя Ленина все оправдывало и все списывало. Он поднимался выше Бога. Только Ильич знает дорогу к справедливости и миру.
И шли этой дорогой… а Ильич указывал…
Будете резать друг друга, а сами будете как бараны…
Именно так все и было. «Стригли», резали, убивали друг друга.
Народ убивал народ…
Положение продолжало оставаться «недостойным и совершенно невыносимым». К исходу близился август, а советское правительство все не бралось обеспечить безопасный проезд германского представителя для вручения верительных грамот в Кремль — какие-то полтора километра городских улиц.
Гельфериха вызывают в Берлин. Его взгляд на политику по отношению к большевизму решительно расходится с правительственным. Гельферих подает прошение об отставке.
В прошении об отставке несостоявшийся посол предупреждает свое правительство: «Я предвижу последствия не только в смысле внешней, но и внутренней политики. Изображение немецкой печатью большевистского режима, эксцессы которого не были превзойдены якобинцами (уже тогда! — Ю. В.), в систематически розовых тонах; откровенность, с которой наше правительство держит этот режим на равной ноге с собою; солидарность или, во всяком случае, видимость солидарности с этим режимом…»
Позднее Гельферих напишет в воспоминаниях:
«Согласие на мое прошение об отставке, врученное мною 30 августа, было дано мне лишь 22 сентября…
В общем, моя московская миссия не только закончилась для меня разочарованием, но и оставила гнетущее чувство, что боги хотят нашей гибели…»
Последние строки посвящены капитуляции Германии в первой мировой войне:
«Сумерки народов застали нас побежденными и униженными, обезоруженными и обнищавшими, и мы теперь поставлены лицом к лицу с миром, облик которого изменен в корне… Наша сила ослабла под напором невыносимой тяжести, подобной которой не знал ни один народ на протяжении всей истории, и она дала власть над нами всем злым духам вселенной… Мы обращаем наши взоры на далекие горизонты и верим в неуничтожимость германской индивидуальности и в несомненное призвание германского народа к возвышению человечества».