Они искали друг друга: ленинизм с его проповедью безграничного насилия, глубоким презрением к интеллигентности, широте познаний, культуре («дворянская культура» — сколько в этом презрения, до предела упрощенного, схематизированного взгляда на жизнь) и этот ограниченный, лишенный моральных и гражданских устоев слой общества.
И произошло великое соединение двух разрушительных частей, направленных на уничтожение независимого и свободного человечества.
Ничего страшнее и не могло быть: «научное» обоснование необходимости произвола, насилия для тех, кто и не мыслил иных отношений в обществе.
Марксизм все время подпитывал сознание этих людей, довоспитывал, воспитывал их, укрепляя в «идейной» правоте строить жизнь через принуждение, произвол, хамство. Другими они и не могли быть. Хамство, убожество — это их мир, они не ведали (и не ведают) другого мира. Они понесли его по всем ступеням власти, во все уголки жизни: от захолустной деревеньки до Кремлевского Дворца.
Их вожди были, по существу, такими же невеждами и насильниками, ибо другого отношения к жизни в силу своего развития, сознания они не ведали. Марксизм закреплял это сознание на данном уровне, консервировал сознание уже не только их, но и народа на одних и тех же постулатах: цель оправдывает средства, все во имя цели, всегда и во веки веков — насилие, беспрекословное подчинение и благодарность за то, что живешь.
Насилие не могло не идти от искалеченного, ущербного восприятия мира, не могло не калечить сознания тех, кто рождался после революции и уже питался только одной отравой лжи.
Вожди революции…
За ничтожным исключением, им свойственны ограниченность, поразительная самонадеянность и… жестокость. Права людей снизу они воспринимали и воспринимают лишь как свою милость, благодеяние сверху.
Породил эту мораль, это миросозерцание (уж какое тут созерцание!), дал законченные формы исступленно-жестокий, каменно-бессердечный, могильно-добродетельный ленинизм.
Сталин…
Это не уродливый вырост на древе марксизма. Это его самый холеный, благоуханный плод. Сталин с его патологической страстью к убийствам, его ошеломляющей ограниченностью и самоуверенностью — это явление, обусловленное логически, исторически, экономически.
В основе ленинизма — разрушение всего, что не соответствует его догмам, разрушение как в людях, так и в государствах. Вообще, он, ленинизм, мог существовать лишь после тотального разрушения всего, что было создано до него. Поэтому он агрессивен, ограничен и кровав.
Ленинизм — это обожествление насилия, именно поэтому он объединяет все непотребное и низкое в обществе. Именно поэтому он бесплоден. Именно поэтому он самодоволен, как самодовольно то невежество, которое составляет его основу и дает ему силу.
Ленинизм разрушил русскую жизнь, и восстановить ее уже не дано никому.
И Россия лежит опозоренная, измученная, обескровленная…
Примем к сведению еще одно свидетельство Локкарта — в те дни еще совсем молодого человека. До всего ему было дело. Он не боялся риска, его переполняла энергия, любовь к жизни и особенно красоте ее. С места он снимался легко, расстояния не имели значения — пусть с Европу, пусть с пол земного шара. Он владеет русским, предприимчив. У него ясный и проницательный ум, и его не давят авторитеты. Последнее обстоятельство очень важно, учитывая ту обстановку, в которой оказался он, совсем еще неопытный дипломат.
«Я должен признаться, — пишет Локкарт, — что население Москвы приняло эту новость (расстрел Романовых. — Ю. В.) с поразительным равнодушием. Апатия ко всему, кроме собственной участи, была полная, но она показательна для исключительного времени, в которое мы живем».
Мы обитаем в «исключительном времени» уже почти век и совершенно очерствели. Десятки миллионов убитых не тревожат наше воображение и покой. Нужен настоящий мор, чтобы встряхнуть нас. Остальное мы способны пережить. Пожалуй, даже гибель каждого второго из нас…
И все же мы проявляем больший интерес к гибели последнего самодержца и его семьи, нежели наши деды и прадеды. Можно даже подумать, что это стряслось сейчас или что новость лишь теперь сумела достичь слуха и зрения народа. Несомненно, свою роль играет и понимание того, что мы оказались банкротами и все убийства не имели смысла (будто убийства могут иметь смысл!). В этом тоже кроется страшная правда, может быть, самая страшная. Убийства можно было бы списать, простить, не заметить — пусть потеряли сотни миллионов за этот век, но при одном условии: была бы достигнута цель Октябрьской революции, то есть прорвись мы к тотальной сытости, обеспеченности… а с диктатом партии, произволом?.. Да Бог с ними со всеми!..