В четыре часа 19 августа 1917 г. германская артиллерия принялась пробивать брешь в русских позициях. Основу ее огневой мощи составила группа подполковника Брухмюллера из 600 орудий и 230 минометов. Подполковник слыл лучшим артиллеристом германской императорской армии.
Это была редкая в летописях войн операция, в которой обороняющаяся сторона знала не только о направлении будущих ударов, их очередность, но и точное время. Основные сведения русскому командованию доставил перебежчик-эльзасец.
Несмотря на почти исчерпывающую осведомленность и подготовленную оборону, армия, обессиленная антивоенной и противоправительственной агитацией, бросила позиции и покатилась и, если бы не выдающаяся стойкость Латышских бригад (они сражались за свою Ригу), оказалась бы в окружении, как самсоновская в августе 1914-го. Немцы прямым образом на это рассчитывали.
В ночь на 21 августа русские войска поспешно оставили Ригу и Усть-Двинск (Даугавпилс), потеряв 25 тыс. человек, из них около 15 тыс. пленными и пропавшими без вести, в основном дезертирами. Немцы захватили 273 орудия, 256 пулеметов, 185 бомбометов, 48 минометов и много другого военного имущества. У генерала Болдырева эти дни память подернула черным.
Полнокровная, добротно оснащенная армия посыпалась от первого удара. Ничто уже не могло предотвратить вражеское нашествие. Россия поникла, немощная и беззащитная. В эти дни и дал клятву генерал бороться с большевизмом без пощады к себе, как с самой ядовитой отравой, лживой и беспринципной сказкой…
Дорога на Петроград лежала открытой.
«Наше наступление на Ригу вызывает в России большое беспокойство за участь Петербурга, — вспоминал фон Гинденбург. — Столица России начинает волноваться. Она чувствует непосредственную угрозу. Петербург — голова России — приходит в состояние высшей нервозности…»
Однако Петроград не пал.
По признанию Гинденбурга, только чрезвычайные обстоятельства лишили германскую армию почетной возможности занять столицу бывшей Российской империи. Сразу же после завершения операции значительная часть войск Восьмой армии генерала Гутьера была снята с Рижского участка. Следовало сверхсрочно латать дыру на итало-австрийском фронте. Катастрофические поражения австрийцев ставили под угрозу существование Австро-Венгрии. В то лето не утихали кровавые бои и на Ипре, во Фландрии, и с августа — снова под Верденом.
«Нет ничего странного в этой политике Ленина, все даже очень логично, — развивал свои доводы Болдырев. — Ленин согласен на все для захвата власти своей партией. Во имя этого захвата следовало деморализовать, обездвижить армию — опору любого государственного строя, — и Ленин это организует. Весь семнадцатый год армия буквально разваливается по частям. Для большевиков нет понятия Родины. Они провозглашают вредным, кабальным, буржуазным само это понятие.
В подобных условиях крайне опасно появление немцев в Петрограде и других центрах России. В Петрограде — штаб революционной смуты; разложившиеся воинские части — опора большевизма.
Все, о чем говорили в эти месяцы вожди русской армии (генералы Алексеев, Корнилов, Деникин), становится вдруг и требованием большевиков: сплотиться и не пускать немцев — никаких антивоенных лозунгов, только отпор, только истребление захватчиков!
Что за бессовестное превращение!..
В этом существо большевизма. Это они называют диалектикой, классовым анализом: ради власти идти на все, вплоть до преступлений, а если вдруг объявится необходимость в противоположном действии (как, скажем, необходимость защиты Петрограда) — не туда гребли и надо отыграть задний ход, — не беда: замоют новой кровью. Власть, любой ценой власть! Любые решения и поступки ради власти! Не существует морали, не существует недозволенного. Нет и не может быть ничего святого, кроме продвижения к власти, захвата власти и удержания власти! Это единственная ценность, и обладание ею уже само по себе служит оправданием всего, даже самого невероятного преступления. Впрочем, его в таком случае не называют преступлением. Это уже нечто другое…
Большевикам важна лишь их политическая доктрина. Нет их, большевиков, — и пусть треснет Россия, провалится, изойдет дымом и прахом. Именно под этим углом зрения они толкуют русскую историю: убогая она, недоумочная без них, ленинцев. Вот ежели бы они заправляли в дружине князя Игоря или, скажем, в обществе декабристов!.. Поэтому они столь решительны и так готовы к разрушению. И нет ничего странного в их требованиях военного поражения России в японской, а затем нынешней, германской, войнах. Конечно, с поражением устои государства расшатываются, ближе цель — власть. Не сомневаюсь, как только они закрепятся у власти, то, выражаясь их же языком, они превратятся в самых отъявленных империалистов. Любой ценой власть — вот смысл их политики, здесь вся логика, все прочее — блажь…»