Он, Ульянов-Ленин, это знал— и дал этому выход. Это темное вспыхнуло ослепительным жаром. Из каждого рвался навстречу свой гаденький огонечек подлости и низости.
В образе коротенького человечка с лысым черепом, уютным животиком, выпирающим из-под жилета, с картаво-сдавленной речью пришел античеловек. И он прижился своим, остался среди людей. И взялся за основное — выпускать из них живую, смелую и сильную кровь, заменяя на зелень и гниль людоедской. Ибо отныне и во веки веков убийство людей, продажничество, предательство, жестокость возносились в добродетели.
Россия со скрежетом и грохотом сходила с рельсов и рушилась под откос, распадаясь, озаряясь огнем. Миллионы воплей оглашали крушение.
Ульянов-Ленин морщил лоб над записями и выписками: все происходит в полном соответствии с выкладками. Ни стоны, ни мольбы не достигнут его слуха. Он мертв для чувств. Только в этом случае он выполнит свою работу хирурга — живосечение по трепещущей плоти России. Пусть земля примет миллионы, надо — десятки миллионов. Он свою операцию проделает. Он уже сделал первые надрезы, он уже ширит и ширит рану на ее теле. Теперь большевики — это его «миллионопалые выросты» (вместо двух рук — миллионы). На этом поле, бывшем когда-то обильной и многоголосой живой страной, он, «миллионопалый», воздвигнет новое государство. Уже расчерчено будущее. Главное — общий, усредненный по оплате труд. Не худо бы обобществить и любовь к женщине — половой инстинкт (любовь вождь исчислял для избранных), чтобы получить от каждой половой единицы пять-шесть детей. Нужны бойцы для мировой революции.
Любовь, семья — это при известной обработке умов может предстать в совершенно ином виде. Самое важное — сомкнуть пропаганду и агитацию с тем темным, что дремлет в душе каждого (инстинкты). Он уже убедился: это вполне достижимо. Люди превращаются в то, что им назначают сильные. В этой работе все зависит от средств, которые вкладываются в газеты, книги, то есть обработку умов. Если у большевиков будут рычаги власти, они обратят все нужные средства — и люди стадно исполнят все то, что им вколачивается в сознание. Он, Ульянов-Ленин, уже убедился в неограниченной возможности управлять группами людей; теперь ему подчинится весь народ, а после — и народы всего мира. Надо лишь знать, на что взять людей. И они побегут. Стоит лишь крысолову заиграть в свою дуду…
Женщина должна беременеть и рожать, а государство возьмет на себя воспитание будущих воинов революции. Им подчинится мир. Общее — это и труд, и воспитание детей…
Я вовсе не исключаю подобный «заворот» в умственных построениях главного вождя. Это был античеловек. На все человеческое он взирал критически, с точки зрения разрушения и приспособления к выгодам своей борьбы. Все сложившееся исторически он готов был предать сожжению. И он в этом преуспел…
Однако Господь посмеялся над античеловеком. Он назначил ему жизнь, как и всем, — ничтожно малую крохотку. Ну что такое, в самом деле, 50-60-80 лет? В истории народов — даже не искорка. И все замыслы величайшего античеловека оказались обречены…
Но он преуспел в разрушении России. И люди ох как охотно пособляли ему! И никто не задумывался над простой истиной: новое способно произрасти лишь из старого, на жизни старого, впитав все производительное, плодоносящее и светлое. Органически следуя из старого (не погромом, не сечением клинка или топора), новое должно существовать в старом, пока старое, не отмерев постепенно, не превратится целиком в новое. Но это новое — продолжение старого.
Однако над Россией вознесся красный топор, а люди принялись с торопливостью напяливать на себя балахон палача. Пусть не весь народ, но в изрядном множестве сыны и дочери его.
«Мучительно тянет меня вон отсюда…»
В ноябре 1917 г. бывший прапорщик Крыленко, а теперь именем революции Верховный главнокомандующий объезжает фронты.
В Пятой армии он арестовывает командующего — генерал-лейтенанта Болдырева.
«В общей сложности мое заключение продолжалось около четырех с половиной месяцев, с середины ноября 1917 года, когда я занимал пост командующего Пятой армией, защищающей тогда Двинский район нашего фронта в мировой войне… У меня не осталось особенно мрачных воспоминаний о тюрьме. Даже знаменитый Трубецкой бастион Петропавловской крепости, о котором создавалось столько легенд, не показался таким страшным. После неимоверного напряжения, пережитого за четыре года войны… мой каземат (или «камера № 71») обеспечивал мне по крайней мере некоторый физический отдых… Режим не был суровым. Новая власть еще не успела осмотреться. Она переживала и внутренний, и внешний кризис. Немецкая лавина катилась к Петрограду, немцы захватили Псков, Нарву…