Суровый Октябрь принес бурю. Она сметала старые устои. Положение «ни мир, ни война» туманило умы. Призыв к великому будущему требовал разрушения того, что было. Оголенный классовый признак делил всех на «мы» и «они». Они — это только враги, не там, на Псковском и Нарвском фронтах, а в самом сердце страны, везде на ее необъятных просторах, среди пламени и дыма беспощадной Гражданской войны. Но и среди этих условий старая Россия не могла умереть мгновенно. Вздернутая на дыбы, она, по крайней мере в лице ее руководящих классов и большей части интеллигенции, была еще под обаянием лозунга «единой, великой, нераздельной», страдала за развал фронта, тревожилась вторжением немцев, негодовала на Брестский мир…
Казалось наконец, что неизбежным следствием германского поражения будет и неизбежная гибель большевизма…
Русская народническая интеллигенция никогда не была особенно действенной как масса. Заветы непротивления достаточно отравили и ее самосознание… (выделено мною. — Ю. В.).
Встреча с упорной энергией большевизма, где были и недавние союзники по борьбе с царизмом, поставила интеллигенцию в тупик…
Легкий налет демократизма, не успевший пустить глубоких корней после Февраля, с трудом скрывал истинную сущность настроений большинства военных группировок…
Лозунги, выдвинутые большевиками, имели огромное преимущество. Они были не только малоосязаемой абстрактной идеей, но имели и практический смысл. Эти лозунги были четко сформулированы и вели к определенным осязаемым результатам. «Грабь награбленное!», «Не хочешь войны — уходи с фронта!», «Власть твоя — ты хозяин положения!» и т. д. Ясно, кратко и вразумительно.
Это не то, что «единая, неделимая», «война до победного конца» и даже «вся власть Учредительному Собранию»…
Симпатии мои определенно были на стороне Волги и Сибири, куда в июле 1918 года я и отправился как делегат «Союза возрождения России» для участия в Государственном совещании по созданию единой объединяющей центральной власти…»
О настроениях Юга определенное представление дает письмо генерала Алексеева Брюсу Локкарту, написанное летом 1918 г.
«…Он заявлял, что скорей будет работать с Лениным и Троцким, чем с Савинковым или Керенским…»
Василию Георгиевичу с его эсеровскими настроениями на Юге делать было нечего.
И тут же по тексту воспоминаний следует любопытное замечание. Оказывается, английский дипломатический представитель (в общем-то, знаток России) видел лишь в Петре Струве («блестящий интеллигент») вождя России.
Но «вождь» почему-то на данную роль не подошел. Надо полагать, для России, помимо блестящей интеллигентности, необходимо обладать и кое-чем другим. У Ленина была страсть к социалистической России, которая должна выкроиться из его выкладок. Эту Россию диктатор любил до самопожертвования.
Но и одной пылкой страсти, помноженной на несгибаемую волю, однако, маловато. Керенский тоже страдал по России.
Россия подчиняется и уступает пылкой любви, железной воле и еще непреклонно твердой руке. Она согласна на казни и кровь, если эта десница соединяет Россию и кормит. Тогда царь уже не Иван Губитель, а Иван Грозный и Ленин — не палач, а благодетель.
Ленин и Сталин кровавы с головы до пят, но они вожди. У России свои исторические судьбы. Ее облик складывался в совершенно особых условиях. Это всегда надо иметь в виду, иначе не понять, что происходит в этой растянутой от Европы до самых глубин Азии стране.
Как принять Брестский мир?..
По условиям мира от России отторгались Польша, часть территории Лифляндии, вся Курляндия и часть Белоруссии. Россия соглашалась вывести войска из Эстляндии, Лифляндии и Украины, уступала Турции Карс, Ардаган и Батум на Кавказе и признавала украинское правительство Центральной рады, пользовавшееся поддержкой Германии. Правда, было достигнуто соглашение об отказе от репараций. В экономическом отношении договор означал потерю 27 % посевной площади, 26 % — населения и железных дорог и трех четвертей производства железа и стали…