И господа из этой партии во главе Сибири, во главе белого дела?!
А кто подыхает на фронтах, кого косит тиф и жрет вша?!
И вот за все это на офицера — партийных карателей? Да все вообще не разваливается пока лишь благодаря офицеру!
Кто заслоняет Россию от большевиков? Кто та единственная сила, которая не дает большевикам захлестнуть удавкой всю Россию?!
Даже в смертные дни допросов в тюрьме Колчака возмутит одно лишь упоминание о черновском письме: еще бы, подлость всех этих партийных растлителей России безмерна!
Для офицерства и Колчака директивное (секретное) письмо Чернова являлось еще одним веским доказательством близости эсерства большевизму. Недаром после переворота 18 ноября 1918 г. изрядная группа эсеров во главе с В. К. Вольским завяжет переговоры с красными, и те пропустят ее через линию фронта к себе в тыл. Это ускоряло размежевание сил, а точнее — раскол в белом тылу, и без того чрезвычайно пестром.
Обреченные на истребление в советской России или в лучшем случае на положение изгоев, офицеры сражались отчаянно и ненавидели всех, кто превращал Родину для них в могилу. По всей советской России действовала тогда система заложничества. Офицеров и представителей имущих классов, даже политически совершенно инертных и безопасных, изымали и расстреливали. Были губернии, в которых за короткое время не осталось в живых ни одного помещика, а число офицеров было сведено к ничтожному минимуму. Но ведь бывшие как ни крути, а жить хотят. Им дела нет до выкладок Маркса. И потянулись эти «классово чуждые» под знамена своих вождей.
Неудивительно, что офицерство составило опору заговорщиков и 18 ноября 1918 г.
Крайне правые организации офицерства действовали почти в каждом крупном городе Сибири. Так, начальник Омского гарнизона полковник Волков, произведенный Верховным Правителем России в генералы, руководил подпольной офицерской группой «Смерть за Родину». Высокий жертвенный патриотизм полковника нисколько не линял от нахрапистой расчетливости. Условием своего участия в перевороте он поставил… немедленное присвоение генеральского звания. Нет, эсеров, как и большевиков, Волков не то чтобы готов, а рад резать в любой час дня и ночи, но вот генеральство все-таки выложь, хоть тресни, а выложь!
Однако подлинным хозяином Омска являлся войсковой старшина Красильников (или просто атаман Красильников), произведенный Правителем в полковники. За ним гуртовалось все окружное казачество. За ним — и еще атаманом Анненковым: тоже мастер животы вспарывать.
Через два дня после переворота под охраной англичан были высланы за границу Авксентьев, Зензинов, Аргунов и Роговский.
Николай Дмитриевич Авксентьев возглавил в Париже русскую эмигрантскую масонскую ложу «Северная Звезда». С полным правом стояли перед его именем шесть точек ромбом, ибо носил он звание даже не магистра, а пророка масонской ложи. Надо полагать, не совсем приятна была для пророка Николая Дмитриевича пятиконечная звезда (пентрама) — основной отличительный символ масонства. Советы ненавидел свежо, молодо до последнего мгновения жизни, а умер в 1943 г., 65 лет, отнюдь не дряхлым старцем.
Вот запись Будберга (8 мая 1919 г.):
«Утром прибыли в Екатеринбург; на вокзале встречены командующим Сибирской армией генералом Гайдой; почетный караул от ударного имени Гайды полка с его вензелями на погонах, бессмертными нашивками и прочей бутафорией; тут же стоял конвой Гайды в форме прежнего императорского конвоя.
Все это очень печальные признаки фронтового атаманства, противно видеть все эти бессмертные бутафории, достаточно опозоренные в последние дни агонии старой русской армии; еще противнее вместо старых заслуженных вензелей видеть на плечах русских офицеров и солдат вензеля какого-то чешского авантюриста, быть может, и храброго, но все же ничем не заслужившего чести командовать русскими войсками.
Сам Гайда, ныне уже колчаковский генерал-лейтенант, с двумя «Георгиями», здоровый жеребец очень вульгарного типа, по нашей дряблости и привычке повиноваться иноземцам влезший на наши плечи; держится очень важно, плохо говорит по-русски. Мне — не из зависти, а как русскому человеку — бесконечно больно видеть, что новая русская военная сила подчинена случайному выкидышу революционного омута, вылетевшему из австрийских фельдшеров в русские герои и военачальники. Говорят, он храбр, но я уверен, что в рядах армии есть сотни наших офицеров, еще более храбрых; говорят, что он принес много пользы при выступлении чехов, но ведь это он делал для себя, а не для нас; вознаградите его по заслугам и пусть грядет с миром по своему чешскому пути; что он нам, что мы ему, он показывает это достаточно своим исключительно чешским антуражем, тем чешским флагом, который развевается у него на автомобиле, теми симпатиями, которые он во всем проявляет к чехам, всячески их поддерживая. Не могу дознаться, кто подтолкнул Омск на такое назначение, которое обидно, бесцельно…»