Я уставилась на «старика» в ужасе. Получается, все были в курсе той каши, что творится у меня в голове?! Разом стало стыдно.
— Не всякий специалист сможет расшифровать все, о чем вы думаете, но общий шлейф аромата среди пакости скотного двора — уникален. Его хочется вдыхать, заполучить и не отдавать. Я даже не уверен, мадемуазель, что, надев на вас амулет, запрещающий считывать мысли, смогу погасить ваши всплески эмоций. И не уверен, что хочу…. Ваши метания — опьяняют…
Подозрительно оглядела силуэт менталиста. Может он и правду пьян? Слишком уж тягуче и медленно, словно смакуя каждое слово, говорил мужчина.
— Настолько, мадемуазель, что требуется определенная сила воли, чтобы держаться от вас подальше. Кое-кто не смог… — «старик» усмехнулся, — но есть и обратная сторона медали, мадемуазель. Ваши эмоции выдадут нас с головой, если в Парисе окажется шпион спанцев, у которого есть ментальный дар. Ваш страх… ваша искренность, воспоминания о той битве, все настолько вкусно, ярко. У спанца нет ни единого шанса пройти мимо. Или скорее у вас.
Я побледнела. Я конечно мечтательница, но не дура. Последняя фраза месье де Грамона могла значить только одно — Абаста. Сердце пропустило удар и лишь волевым усилием, я не сменила положения, так и осталась сидеть с нереально прямой спиной. Если так нужно для моей страны…
— Да, Абаста была бы лучшим выходом, — согласился месье де Грамон, — и я преклоняюсь, мадемуазель Эвон, перед вашим мужеством. Но, тут следует учитывать вашу Покровительницу. Боюсь, она может быть весьма недовольна. И вполне возможно, ЕЕ плохого настроения я не переживу. И не только я.
Я удивленно вскинула брови. Насколько знаю, у меня не было никаких покровительниц, а уж в фей я давно не верю. Говорить я не решалась, изо всех сил стараясь взять волнение под контроль. В Абасту совершенно не хотелось. Да и, похоже, никаких комментариев от меня не то что не требовалось, открывать рот было противопоказано. Дедушка всегда говорил, что умение молчать, одно из самых ценных в женщине.
— А вообще удивительно, чтобы вторая женщина в роду и отмечена Ее вниманием, — продолжал между тем менталист, — если и ваша дочь, мадемуазель, окажется под влиянием… можно будет говорить о династии. Хотя не могу сказать, благом это будет для вас, Эвон, или несчастьем.
Вторая женщина? Это он о матушке? Но тогда я вообще прекращаю понимать, о чем речь. Ведь это кто-то достаточно старый, чтобы знать матушку и меня одновременно. Но у меня нет таких почтенных знакомых. Хотя дедушка говорил, что бывшая королева — бабушка дофина — приходилась крестной моей маме. Неужели она?
Менталист задумчиво на меня смотрел, вертя в руках бокал, словно примериваясь, какая камера в Абасте подойдет мне лучше.
Я сжала ткань юбки, борясь со страхом. Не смотря на внешнюю браваду и все понимание своего долга перед страной, мне было страшно. Тюрьма не отпускала своих «посетителей» или, по крайней мере, широкой общественности не было известно о таких. Как это — провести всю юность в стенах Абасты, не видеть никого кроме своего тюремщика и книг? Я, конечно, люблю книги, но вряд ли смогу существовать в одиночестве.
— И как мне быть, месье? — робко спросила, когда молчание затянулось, — что делать?
Месье де Грамон поставил бокал на подоконник и, спрыгнув на пол, подошел к моему креслу вплотную. Мужчина наклонился вперед, заставив меня вжаться в спинку. Где то над моей головой сомкнулись руки «старика», а лицо «цепного пса» оказалось настолько близко, что еще пару мгновений и он коснется лбом моей головы.
Месье де Грамон шумно втянул воздух и посмотрел на меня безумными глазами.
— Ваш страх сводит с ума, мадемуазель… каждый порыв настолько сильный, настолько живой. Не удивительно, что ваши васконцы воплотились. Вы своей жаждой помочь призвали всех окрестных призраков, а учитывая личность вашей покровительницы… Возьмите же эмоции под контроль, мадемуазель Эвон!
— Воплотились, месье? Моя иллюзия? — дрожащим голосом спросила, не зная куда девать глаза.
Менталист походил на дикого зверя — покажи слабину и кинется. Почему-то именно сейчас мне казалось, для того чтобы перегрызть мне горло и устранить опасность для Франкии.
— Ваша иллюзия, мадемуазель, была идеальна, но она не смогла бы хорошенько потрепать спанское войско при всем желании, — пояснил де Грамон, — но огромная сила воли, самопожертвование, когда вы вычерпывали себя до дна, желание помочь и чувство чести достойное легендарных васконцев прошлого… Знали ли вы, мадемуазель, что за вашей спиной наступали сотни тысяч ваших соплеменников, которые веками умирали на границе во имя своей страны? Вы увидели их, создали их, пожелали, чтобы они встали на последний бой и предки откликнулись на призыв одной маленькой девочки, которая, как и они, шла умирать, чтобы Франкия жила. Вы топили окружающих в своих чувствах. Везде и всюду были только вы — васконка из рода де Сагон. Я даже не знаю, удалось ли бы хоть кому-то еще провернуть подобное. Вы в тот момент были совершенной: не просили от душ ничего для себя, наоборот, только отдавали. Я в восхищении, мадемуазель. Настолько, что не могу забыть этот момент до сих пор.