И если с косметикой и прической мы немного разобрались: Полин подвела мне глаза сурьмой, а Аврора заплела косы, то оставалось последнее испытание — корсет! И хотя я первая кто уговорил девочек отказаться от него, сейчас дело обстояло совсем иначе! Мне просто необходимо произвести впечатление на месье Отиса! Я представила как во время танца, в том месте, где кавалер, обхватив даму за талию, словно приподнимает и переставляет… месье Отис кладет руки мне на талию и его брови взмывают в удивлении вверх. Да, такую толстуху сложно представить. И хотя девушка сама подпрыгивает, пружиня, но я точно не смогу оторваться от земли, даже при помощи месье Отиса!
— Ты уверена, Эвон? — переспросила Аврора, так и не дождавшись от меня ответа.
— У меня просто нет выбора, как вы не понимаете?! — возмутилась, топнув ножкой.
— Еще две недели назад ты первая выступила против и мы все тебя поддержали, несмотря на то, что стали белыми воронами среди остальных учениц, а вот теперь, ты намереваешься надеть корсет?! И почему нет иного варианта именно сейчас?
Я исподлобья посмотрела на маркизу. Ну да, говорила. Буду я гробить свое здоровье, чтобы вписаться в компанию столичных студенток! Ведь в этом корсете ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но месье Отис совсем иное дело. Как там говорила Лу? Ради стоящего мужчины можно и потерпеть разные неудобства.
Не верю, что я цитирую Луизу!
— Это особенный случай! — отрезала я.
— Чем, Эвон?! — возмутилась Армель.
— Неужели ты… влюбилась, Эвон? — удивленно воскликнула Полин, отрываясь от изучения альманаха с новыми прическами.
Я смущенно посмотрела на девушку. Неужели это так заметно? Хотя я расспрашивала подруг о месье Отисе, мне казалось, я была очень осторожна и говорила о «Персефоресте» не больше обычного. Ну если только немножечко…. Но, думаю, Армель и Аврора так были заняты собственными чувствами, что до моих ему и дела не было. Ведь аккурат позавчера пришло письмо от дофина! Армель едва не зацеловала пергамент, а уж перечитывала так точно бесчисленное количество раз. Что уж, только я дважды попадала на зачитывание вслух письма от Луи-Батиста.
«Дорогая моя невеста! Рад сообщить вам, что экспедиция продвигается гораздо успешнее, чем было запланировано…»
«…месье де Грамон писал мне о покушении на мадемуазель Луизу и не устаю благодарить дядю о предусмотрительности, страшно представить, что было бы с нами, страной, если бы вы пострадали…»
«.. не расстраивайтесь, мадемуазель Армель, что обстоятельства сложились именно таким образом, уже скоро бал по случаю излома зимы, и мы вплотную займёмся свадьбой и уже весной проведем обряд…»
«…я верю, мадемуазель, что вы будете сильной и сохраните наш секрет…»
«…уведомляю вас, дабы не случилось недоразумений, что я был вынужден написать письмо мадемуазель Луизе, ведь окружающим будет странно, что мы не состоим в переписке…»
Да это совершенно не похоже на письма влюбленных! Точнее то что пишет в ответ Армель — очень даже, но вот исполнение дофина… Вот Ноэль обращается ко мне гораздо мягче: «Дорогая моя Эвон!». И никаких «мадемуазелей».
Хотя свое дело и эти сухие записки делали: после каждого маркиза парила на седьмом небе от счастья и целовала место, где принц оставил свою подпись.
Вот мы с Отисом будем писать друг другу совершенно другие послания. «Душа моя Эвон» будет значиться в первых строчках! Вот точно так же Персефорест в книге начинал все свитки для возлюбленных. Да, «душа моя» — хорошо.
— Эвон влюбилась? Глупости! Да мы бы обязательно с Авророй заметили! — отмахнулась Армель, вертя в руках корсет (так как у нас слуг не было, то зашнуровывать нам приходилось, помогая друг другу), — да и в кого Эвон тут влюбляться? Не правда ли, Эви?
Я растерялась. Нет, я, конечно, надеялась, что мои чувства останутся секретом для подруг, но неприятный осадок от осознания, что девочкам все равно какие эмоции меня обуревают (раз уж Полин догадалась), остался.
— Эвон? — Переспросила Армель, не услышав моего довольного, подтверждающего ее слова смеха. Девушка удивленно посмотрела на меня: Ты?!
Зажмурилась и кивнула. Как в омут головой. Это так страшно, признаваться кому-либо! Даже если этот кто-то твоя лучшая подруга. Теперь я понимаю, почему девочки так долго молчали в Лангенской академии. А что если им мои чувства покажутся глупыми и несущественными? Ведь их возлюбленные это уже их женихи, а у меня… я не была представлена месье Отису! И имя его узнала случайно, когда целители из лекарского крыла отпаивали юношу порцией горячего шоколада, который вроде как помогал после ментальных срывов (что не удивительно, учитывая родину напитка), и записали моего «Персефореста» в список пострадавших, кому требовалась помощь в первую очередь. Месье Оливье, посмотрев на ученика, потом на меня, покачал головой и сказал: «бедный мальчик». Ума не приложу почему, но такое чувство, что учитель винил меня в сложившейся ситуации! Но разве я самостоятельно решила снять амулет? Нет!