Она продолжала вещать, но никто почему-то не решался вырвать из сморщенных рук микрофон. Суженая Абдуллаева сидела побелевшая, с раскрытыми от шока губами, Луизина племянница, наоборот, в ужасе закрыла руками рот. Родители Абдуллаева остолбенели в проходе, гости переглядывались в полнейшем недоумении.
– Кто это? Что это? – повторял, пялясь на женщину в чёрном, Рома-Ромео.
– Наверное, мать брюхатой. Приползла с проклятиями. А где этот баран? – выдавил также остекленевший на время Шах.
– Какой брюхатой? Ле, говори! – пристал Рома.
– Вашему потомству, если оно и будет, желаю цистит, колит, полиомиелит, ринит, отит, стоматит!.. – продолжала каркать чёрная гостья.
В ресторанчик вбежал Абдуллаев с несколькими друзьями.
– Вырвите у неё микрофон! – заорал он истошно. – Это сумасшедшая! Я её не знаю!
– «Скорую», зовите «скорую»! – услышал Марат другой вопль, уже своей матери.
– Это невестиной матери плохо стало, – пояснил Шах, присматриваясь к женским столам.
Наконец все зашевелились. Мужчины стали выкручивать микрофон, женщины оттаскивать безумную в сторону. Пойманная, она не стала сопротивляться, но, лишь только хватка ослабла, вырвалась и, погрозив пальцем всему собранию, мгновенно исчезла через главный выход.
– Ловите её, ловите! – взывала мать Абдуллаева.
– Продолжаем, продолжаем, не обращаем внимания! – одновременно бубнил в микрофон тамада.
Шах уже сбегал к жениху и принёс назад информацию: братья брюхатой были пойманы на подступах к посёлку и скручены ближайшими друзьями Абдуллаева, а мать брюхатой то ли не посмели тронуть, то ли не узнали, и так она беспрепятственно проникла в зал.
– Не уходите, дорогие гости! Не будем слушать сумасшедших! Лучше я специально для вас объявлю зажигательную лезгинку! – уговаривал ошеломлённых гостей тамада.
Врубили громовую музыку, но никто не вышел танцевать. Невеста убежала рыдать в туалет, подружки всей свитой помчались за ней, подавать надушенные носовые платочки. Её мать, приведённая в чувство с помощью сердечных капель, и отец, нахмуренный, нахохлившийся, как птица, о чём-то уже совещались с Абдуллаевыми, безлицыми и жёлтыми от стыда и недоумения.
К Марату подошёл его отец и хрипло предложил:
– Тут такая ситуация, слушай. Нам в это дело лучше не лезть. Сторона невесты рвёт сватовство… Лучше уйдём.
– Все расходятся?
– Твоя мать, может, и остаётся, но это её дело. Мужчинам не стоит в эти сплетни вникать.
Музыка продолжала греметь, гости гудели пчелиным роем, сбивались вокруг хозяев лопнувшего праздника, прислушивались к горячо разъяснявшему что-то молодому Абдуллаеву. Его невеста всё ещё не выходила из туалета. Марат решил уйти вместе с отцом.
Когда они спускались с крыльца, переговариваясь вполголоса с такими же смирно ретирующимися гостями, Марата догнал возбуждённый Шах:
– Уходишь? Ладно, драки всё равно не будет. Наши ослы упустили всю команду.
– Какую команду?
– Ну братьев той беременной дуры. И мамаша – старуха с грязным ртом – тоже как провалилась.
– Что, брак теперь расстроится?
– Сто пудов. Хотя кто знает… Слушай, я же тебе чего хотел сказать. У тебя с этой Патей как?
– С которой ты меня познакомил? Хорошая девушка, естественная, а что?
– Да она с борцухой встречается.
– Каким ещё борцухой?
– Тимуром, который из молодёжного комитета. Он сам мне сказал. Так что смотри.
– Если бы встречалась, номер бы свой не дала.
– А она что, сразу номер дала? – Шах свистнул. – Ты с ней осторожнее. У неё брат на какой-то левой женился. Сначала жил с ней, а потом женился. Подкаблучник. И эта Патя тоже… с дурой Аидой дружит.
– Эта не та Аида, которая по тебе сохла?
– Ещё как та. И ещё у них подружка Амишка. Только школу окончила, а уже весь посёлок знал, с кем она гуляет. Такой, на солидняках, из города. Без сватовства, без ничего приезжал, букеты возил…