Он кивнул на мои светлые брюки, развернулся и, к великому облегчению, пошагал прочь. Я продолжала стоять у калитки, вслушиваясь в звенящий кузнечиками воздух. Наискось от меня пустел дом покойной Машидат Заловны, нашей учительницы по литературе. Это была высокая, под два метра, старая дева, полиглотка и увлечённая книжница. Отец её вёл свой род от ханов, обласканных русским царём, предки носили генеральские эполеты. Сам он служил инженером, проектировал в горном каньоне гигантскую гидроэлектростанцию. В тридцатые по клеветническому доносу его обвинили в передаче секретных данных капшпионам, долго выпытывали признания, томили бессонницей в подвальном карцере, по колено в ледяной воде. Несчастный узник в конце концов умер, упав от слабости и захлебнувшись, но ни в чём не покаявшись.
Сама Машидат Заловна пришла в нашу школу по институтскому направлению. В городские школы дочке врага народа ход был закрыт. А в глухой посёлок – пожалуйста. Здесь за ней, по слухам, ухаживал овдовевший дедушка Адика, архитектор, ветеран Великой Отечественной, сватался настойчиво, но она зареклась заводить семью и зарылась в пыльные томики и фолианты. Школьницей я заходила к старушке за редкими книжками. На каждом форзаце обязательно, каллиграфическим почерком значилось: «Из библиотеки Заловой М. З.», год и место приобретения. А на полях – восклицательные знаки, крестики, комментарии: «Как это верно!», «Sic!», «Но мысль совсем не нова» и так далее. Похоронили её на поселковом кладбище недалеко от тюрьмы.
Рядом с опустевшим домом Машидат Заловны жила бездетная пара глухих – Гагарин и Супия. Они изъяснялись друг с другом жестами, исторгая странные, нечеловеческие звуки. Детвора их всё время мучила, особенно вспыльчивого Гагарина. Я тоже в этом когда-то участвовала. Мы перемахивали через низенький забор в гагаринский сад, взбирались по коренастым яблоням и, нарвав кисловатых зелёных плодов, рвали когти от разозлённого, вопящего нечленораздельно хозяина. Гагарин иногда успевал огреть кого-то из нас деревянным шестом, но чаще всего мы смывались без всяких потерь и доводили его до бешенства, высовывая языки и корча рожи. А ещё, несмотря на глухоту Гагарина, горланили излюбленную дразнилку:
Сейчас Гагарин возился целыми днями в саду, мастеря странные, с суковатыми спинками деревянные стулья. А его жена тащила их по субботам продавать на городской базар. Рядом с домиком глухих, в нескольких флигельках, столпившихся вокруг мощёной внутренней площадки, жила большая семья Мухтара. Все члены этой семьи, и сыновья, и невестки, и дети, рьяно соблюдали религиозные предписания. Женщины и девочки старше семи глухо заматывались в хиджабы, скрывая от взоров даже острые подбородки, мужчины ходили на проповеди в неофициальную мечеть за железной дорогой. Из-за этого у них с прочими жителями периодически вспыхивали конфликты. Особенно с директором школы, которого сыновья Мухтара даже поколотили. И наши соседи, и бабушка, встречаясь на дороге с мухтаровскими, плевали им вслед и подозревали во всём нечистом.
– Зачем они подбородки прячут! – возмущались женщины. – Почему у них тряпки тёмные, как будто траур? Это не по-нашему.
Сначала Мухтар со всей семьёй считались отщепенцами, но постепенно строго соблюдающих становилось всё больше и больше, борьба между двумя мечетями накалялась, и я уже устала слушать про их бесконечные распри и потасовки. Оставалось совсем неясным, какую роль здесь играл Халилбек. Одни настаивали, что он поддерживает деньгами общину «за железкой», другие фыркали и возмущались:
– Да как можно из Халилбека салафита делать, это смешно!
Немудрено, что в город на митинг в поддержку Халилбека отправились и те и другие. По крайней мере со двора Мухтара не доносилось ни звука.
Постояв ещё немного в задумчивости, я отряхнулась и вернулась в дом, к тарахтящим соседкам и любопытной, жадной до вестей и слухов бабушке. Белой бабочки на окне в передней уже не было. Она упорхнула, оставив на стёклах немножко своей пыльцы.
Я снова села чистить со всеми тыквенные семечки, и вдруг меня осенило. «Позвоню-ка я Шаху, – подумала я, – и попрошу как-нибудь защитить меня от дурного Тимура. Хотя бы ради дружбы с братом. Шах не откажет». От этой мысли стало чуточку светлее. И молчание Марата чуть меньше надрывало сердце.
8. Гадание и мертвец
С утра мать Марата затеяла перепалку с отцом. Ей непременно хотелось потащить сына к гадальщику Эльмуразу.
– Он скажет, будет у Марата свадьба тринадцатого или не будет, потеряем мы банкетный зал или нет.