Дядька с папой куда-то отлучились, а братец поехал по делам в город. Тётки пытались всячески отправить меня с ним, дескать, не нужен ли тебе, Патя, провожатый в город? Но я открестилась. Правда, как только братец отчалил, тотчас надела выходную юбку и блузку и решила всё-таки проветриться сама, без попутчиков из числа дальних родственников. Тимура я уже не очень боялась, он немного утих, а после истории с Русиком и вовсе перестал звонить и слать сообщения с натыканными в каждом слове лишними мягкими знаками. Соседка с серебряным зубом уже отрапортовала, что Тимур тоже каким-то боком замешан во вчерашнем несчастном случае (или даже убийстве) и если не толкал покойного отщепенца и атеиста, то уж по крайней мере громче всех кричал: «Поделом!»
Я выскользнула на Проспект и медленно пошла мимо дома глухонемого Гагарина. Неожиданно из-за угла прямо на меня вывернул тот, о ком я неотступно думала все эти дни. Марат! Сын Хадижат и Асельдера. Адвокат из Москвы. Приятель Шаха. С невероятно знакомыми и родными чертами лица. Такими чертами, что казалось, будто он – это я, только мужчина.
Он остановился, как будто смутившись, и вперился в меня неподвижными чёрными зрачками. Сердце моё будто лопалось и булькало внутри, пальцы мелко дрожали, над губой выступила испарина…
– Привет, Патя, – наконец произнёс Марат с тёплой улыбкой. – Где ты пропадаешь? Далеко собралась?
– Просто гуляю.
– Почему трубку не берёшь?
– Как? Ты звонил? – только и могла выдохнуть я.
– Я тебе набирал несколько раз. Ты не ответила и не перезвонила.
– Я не видела, честно! – воскликнула я, до ужаса пугаясь и одновременно до головокружения радуясь. – Вспомнила. Кто-то звонил, а номер не определился. Я думала, что это другой человек.
Я имела в виду Тимура. Краска стала горячими волнами заливать мне лицо.
– Вот ты какая хитрая. Хитрая, хитрая, – заладил, посмеиваясь, Марат.
Мы двинулись вдоль Проспекта. Собственное тело казалось мне таким непослушным. Было удивительно, что ноги помнят, в какую сторону им сгибаться, и не ломаются пополам.
– Слышала про Русика? – спросил он, суровея немного.
– Конечно. Это ужасно. Я плохо его знала, не пойму, зачем он это сделал. Зачем написал на плакате, что Бога нет?
Марат даже остановился:
– Он не писал этого, люди всё врут и путают! Я видел плакат. Там было: «Я – агностик».
– Правда? Но это совсем другое!
– Конечно! – благодарно подтвердил Марат. – Зря он, конечно, с этой заявой вышел, но как там Машидат Заловна нас учила на уроках литературы? Среда заела. Вот! Его же среда реально ела! Разжевала и проглотила.
У меня против воли вырвался нерадостный хохоток. Я подавила его искусственным кашлем и сказала, лишь бы что-то сказать:
– Мои родители, например, считали его клоуном.
– А мои что, не считали, что ли? – пожал плечами Марат. – Патя, да если честно, его собственные родители думали так же. И дома его третировали. Он рассказывал.
– А вы что, дружили? – удивилась я. – Мне казалось, у Русика нет друзей.
– Ну как дружили? Просто общались. Ещё с детства. Ты знаешь, что мулла на проповеди сегодняшней объявил Русика сумасшедшим и одержимым духами?
– Прямо так и сказал?
– Да. Представляешь? – уютно и доверительно, как очень близкий человек, кивнул Марат.
Пока мы брели, я временами натыкалась на жгучие взгляды прохожих. Эти взгляды цепляли нас, будто удочкой, и отпускали только тогда, когда мы выпадали из поля зрения. Но мне было всё равно. Я даже гордилась тем, что прогуливаюсь с Маратом. Так, за беседой, мы незаметно дошли до железнодорожной станции.
По «железке» медленно волочился гружённый щебнем товарняк. Пахло соляркой, жжёной галечной насыпью и чужой грустью. Мы остановились у небольшого саманного домика, где работало кафе «У Заремы». Хозяйка Зарема была вечно недужной старообразной женщиной с такой массивной челюстью, что казалось, если не подвязывать её концами косынки, то челюсть обязательно упадёт. Посетители этого заведения были в основном местные мужчины и совсем изредка – пассажиры проезжающих поездов. Утром их обслуживали проворные Заремины невестки, а вечером – сама ревматичная, закутанная в шали хозяйка.