Мама кипела от раздражения. Тени соседок зашевелились по нашим углам, закартавили, загалдели, зашлёпали длинными языками:
– Позор, позор, позор!
Одна мелькнула за деревянным корытом, в котором мама месила тесто. Другая пролетела ночным мотыльком над мигающей лампочкой, качающейся на кривом шнуре, третья захлопала занавеской об окна:
– Хлоп, хлоп, хлоп!
Стены задвигались, голоса загудели, переливаясь и перекрикиваясь, попрёки запрыгали наперегонки, настигая меня всюду, где я искала укрытия.
– Мерзавка, трясогузка, негодница!
Мама задыхалась, перечисляя мои прегрешения: прожжённые утюгом скатерти, переваренные супы, поздние отлучки, вызывающе светлые брюки, остриженные, как у евнуха, волосы.
– И разве ты не знаешь, кто такой Марат? Разве ты не знаешь, кто его отец? Они оба – падки на сладкое. Папаша заделал соседке мальчика, сломал ей жизнь, заставил скитаться по русским городам без помощи. А сыночек гуляет с пропащей Анжелой, дочкой тюремной уборщицы. Вот, буквально на днях стучал к ней в ворота, соседки видели!
Стучал в ворота, соседки видели… Вездесущие, глазастые, плотоядные. Лишь бы донести, лишь бы приметить.
– И тебя он ославил. И не факт, что женится. А если женится, будешь считать его любовниц, пересчитывать. Только отвернёшься, а он к Анжеле в калитку.
Я уклонялась, увиливала от падающих в мою поющую душу камней.
– Ну и что, ну и что, ну и что… Уедем в Москву, и на что нам Анжела?
Но глубоко в груди угнездился мохнатый тарантул: а что, если правда? Что, если Марат – бабник. Что, если дерзкие женщины обступят его, заслонят своими натруженными телами, уведут в тягучий омут падения и беспамятства…
Нырять за жемчугом, не оставаться на берегу. Главное – во что бы то ни стало нырять за жемчугом. Что бы это значило?
Бабушка шепнула мне, что поговорит с папой и что всё будет хорошо. А ещё что мамина паника ни гроша не стоит. Тётушки сидели рядком на кухне, прислушиваясь к урагану. Ушки на макушке, подбородки вытянуты. Вот уж повезло так повезло. Попасть в самую гущу. Посмаковать семейные сплетни, пристроиться к истории.
– Нет, вы только посмотрите! – не унималась мама. – Вы только послушайте, кто избранник этой паршивки! Друг сумасшедшего Русика, погибшего по собственной глупости!
– Не мели, чего не знаешь, – цокнула бабушка. – Не может жених Патимат быть его другом.
– Так мне же всё рассказали! Небось и сам он такой же, как покойный дружок, да смоются его грехи! Собиратель географических карт! Танцор диско!
– Танго, мама, танго, – зачем-то поправила я, но голос мой утонул под градом новых ругательств:
– Друг сумасброда, изгоя, сын блудника и стяжателя! Отец его, Асельдер, сидит в своём институте, греет местечко, корчит из себя умного, примазывается к начальству. А мать его, мать! А эта Хадижа!
– Что? – наклоняются хором тётки.
– Мать его – ядовитая гадюка, только и знает, что на Халилбека шипеть, хотя он семью их облагодетельствовал. Якобы Халилбек не дал Асельдеру купить какие-то акции, якобы убил слабоумного Адика. Всё – брехня. А ещё она дружит с растлительницей Заремой!
– С какой Заремой? – любопытствуют тётки.
– С хозяйкой кафе у станции, где собирается шантрапа. Одни мужики! И среди них – моя дочь. Разве порядочный парень повёл бы девушку в такое место?
– Ц-ц-ц-ц-ц-ц, – цыкают тётки. – Как нехорошо, как нехорошо!
«С матерью пришлось повоевать, но завтра она придёт. Обнимаю, моя душа», – написал мне Марат.
Душа. Как странно быть его душой. А завтра придёт его мама. Страшно, очень страшно. Придётся сказать о банкетном зале. О том, что место уже забронировано на тринадцатое. Папа с мамой, конечно, напрягутся ещё больше, начнутся подозрения. Отчего так скоро? Почему бегом? Разве кто-то из старших при смерти и нужно успеть отпраздновать свадьбу до траура? Нет. Разве невеста совсем завалящая и сразу спешит согласиться? Нет, разумеется, нет. Разве у её родителей нет гордости? Почему бы им не поломаться ради приличий хотя бы полгода? Зачем так спешить?
Всё это обрушится и завертится завтра. А дальше – отъезд Марата, расставание до самой свадьбы. А вдруг он кого-нибудь встретит в Москве… Вдруг то, что читалось в чайных глазах, угаснет. И тогда мама запилит меня до смерти. Я представила, как мама усердно, сжав зубы, работает пилой, щепки разлетаются в стороны, тётки смеются.
Папа пожаловал поздно, в ночь. Братца и дядьки не было. Они вернулись в своё высокогорное село раньше медлительных тёток. Я слышала, уже лёжа в постели, как за стенкой переговариваются родители. Подкрадывалась на цыпочках к двери, напрягала слух, но только раздразнила себя, разбередила и лишила сна.