Жених
Как отверзшая глотка полыхнул и залился над озером красный закат. Птицы смолкли. Примостившийся на лучах морозного солнца вечер, терпеливо дожидался своей единственной подруги. Скоро в вышитой серебром рубахе и с чёрными лентами в волосах явится она, чтобы похитить до утра стылую землю. «Скоро», – шепталась белая округа, и только отсветы на замёрзшей воде дрожали, не желая исчезать. Подо льдом билась рыба, а близ отлогих берегов рыскали две лисицы. Чертовки разоряли мышиные норы и, раззадоренные охотой, ныряли в снег, до самого хвоста, выдёргивая крохотную добычу, точно крестьянин, засидевшийся в земле урожай.
— Слышишь? – вдруг встрепенулась одна из обманщиц, приклонив ухо. — Кажется, едет кто-то.
— Едет, едет – быстро подхватила вторая и беспокойно обнюхивая воздух поторопилась в заросли иссохшего камыша.
Затаившись в гуще стеблей, обе ещё с мгновенье гадали, кто же нагрянул сюда в столь поздний час, как на озере показалась гнедая кобылица. Лошадь несла высокие сани, да так резво, что вряд ли бы, когда, хозяину приходилось стегать её по бокам. Но молодой возчик, по имени Йорн, сжимал в руках длинный кнут. «Кто знает, - думал он, - где не заспорится эта езда, а до Бергена три дня пути, да и на дорогах здешних, иной раз, от чего-то, начинает упрямствовать даже самая податливая скотина». Но глядя, как быстро бежит гнедая, Йорн всё же решил, что опасался зря.
Холод окреп. Сквозь стук подков, за спиной возницы послышалось ворчливое бормотание. Пробудившийся от хмельного сна человек, силился стряхнуть с колен тяжёлую шубу. Выходило скверно, а вскоре, неуклюжие руки и вовсе оставили это занятие, нащупав подле себя жестяную флягу. Сбережённое на последки, седок осушил одним глотком. Крепкий, светлобородый, Ингвальд Торссон никогда не слыл пропойцей, но давеча, на ярмарке в Тронхейме, купцу славно подмогла удача и он не преминул отпраздновать свой барыш. В его душе всегда горела большая страсть к богатству, въевшаяся сетью тонких морщин, в ещё молодое, жёсткое, неутомимое лицо, в напряжённо сдвинутые брови, в цепкий взгляд, синих, как северные воды, глаз. От проданной овчины и шерсти он вёз домой три дюжины тугих кошелей.
— Нам бы где ночь переждать, – щурясь на закатное солнце, заговорил купец.
— Знаю, – тряхнул головой Йорн и, умолкнув ненадолго, добавил, – здесь есть поблизости селенье.
— Далеко ли?
— Да почти что по пути.
Ингвальд проследил за тощим пальцем возницы.
Дорога впереди раздваивалась и обогнув редкий перелесок, круто спускалась в обрывистую низину.
— Болтают, живут там одни женщины и дети, я же только крыши мельком видел, а потому врать не стану – не знаю. Но если правда это, то думаю хозяйки и похлёбкой горячей накормят, и постелют мягко, а не поскупитесь, ещё и снеди всякой в дорогу соберут.
— Хозяйки, – задумчиво протянул Торссон и нахмурился, – чуднó.
***
Круг солнца на горизонте исчез. Подцепив чёрным когтем, ночь швырнула светило за пазуху и уже неизбежная как смерть, дышала в окна живых. Над занесёнными хижинами поднимался дымок; в приоткрытых ставнях мерцали лучины; раздавался детский плач; велась тихая болтовня. Из дома на окраине пахло горячим хлебом. Среди искрящихся сугробов мелькнули две рыжих спины. Скрытое в потёмках ароматное жилище, чертовки отыскали без труда и спешно распрощавшись на своём лисьем наречье, одна из них шмыгнула за жердяную изгородь.
Лошадь шумно всхрапнула; высокие сани остановились у дома поздней стряпальщицы.
— Тут и заночуем.
Йорн спрыгнул на землю и выбрав жердь покрепче привязал повод.
Звёзды глаза рассыпались над головой. Тёмная дева заглядывала в лица припозднившихся путников и не найдя желанного в чертах возницы, обратила хладный взор к его седоку. Ингвальд поёжился. Меховой плащ и добротные сапоги грели здесь не более лохмотьев.
— Долго же ты спешишь, – глянув на парня проворчал купец и пошёл к дому.
Маленькая, добротная хижина, крытая соломой, стояла чуть поодаль от дороги. Торссон нетерпеливо постучал. К его удивлению, за дверью тотчас же послышались быстрые шаги, звякнул засов и на пороге возникла маленькая женщина. Седина под платком и глубокие морщины красноречиво говорили о её летах, а в остальном, облик был обманчив. Странная ли живость и лукавство в чёрных глазах, мешали мнить её бесхитростной дикаркой или же, чрезмерная прыть, которую ничуть не умаляла дряхлость тела.