Глава 10
Кузнецов ставит орхидею на ближайшую скамейку – между двух старушек, сидящих по краям.
– Ой, какой красивый цветочек! – всплескивает руками одна из них.
– Забирайте! – разрешает Кузнецов.
Обе старушки вцепляются в горшок и начинают тянуть его каждая на себя.
– Он мне это сказал! – кричит одна.
– Нет, мне! – голосит другая. – Отпусти, Петровна! У тебя такая экзотика все равно не приживется. У тебя рука тяжелая и даже герань дохнет.
Когда мы удаляемся метров на сто, старушки все еще пререкаются.
Кузнецов даже не смотрит в мою сторону. Обиделся, что ли? Но я ведь ему все правильно сказала про детей: покупать хорошее поведение – такое себе. Хотя, может, он осознал, что не прав, и переваривает.
Когда мы заходим во двор, я замечаю у подъезда Соню – зареванную, размазывающую тушь по лицу.
– Та-ня! – истошно кричит она, увидев нас. – Дети!
Паша и Маша бросаются к ней. Соня прижимает к себе обоих, целует по очереди их светлые лохматые макушки.
– Вернулась наконец! – радуюсь я.
Соня отрывается от детей, смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением:
– Ты почему на звонки не отвечаешь? Я тут чуть с ума не сошла от беспокойства: дома никого, трубку не снимаешь. Я что думать должна?
– Ой… – Я похлопываю руками по карманам шорт. – Я, кажется, телефон дома забыла.
Сонин взгляд соскальзывает на Василия, и лицо ее тут же меняется.
– Здрасьте, – подобострастно бормочет Соня и глупо улыбается.
– Здрасьте, – через губу отвечает Василий, а потом поворачивается ко мне. – Таня, я пошел наверх: надо продукты в холодильник сложить, пока не испортились.
– Да, конечно, – киваю я. – Надо обязательно сунуть все в холод.
Он уходит, а Сонька тут же забывает про детей и повисает на мне:
– Ну ты и зараза, Таня! Почему утром не сказала, что у тебя новый мужик?
– Да это совсем не то, что ты думаешь, – бормочу я, озираясь.
Голос у Соньки командирский, и слышно ее сейчас даже на шестнадцатом этаже. Сразу несколько любопытных кумушек высовываются в окна.
– Слушай, ну огонь мужик! – продолжает орать Соня. – И вы классно смотритесь вместе, прямо голубки такие…
– Может, зайдешь? – скрепя сердце, предлагаю я. На самом деле, мне хочется, чтобы она и дети быстрей уехали, но правила вежливости требуют об этом умолчать.
Сонька смотрит на часы и морщится.
– Я бы с радостью забежала, но у меня дела. Я тебе вечером позвоню, ладно? И ты мне все-все расскажешь про своего красавчика.
– Да нечего мне рассказывать! Он по работе заехал.
Соня хохочет, игриво толкает меня плечом:
– Ах, ты ж наша скромница! Нет, даже не надейся, что я отстану, пока ты не сдашь мне рыбные места. У меня две племяшки на выданье, я обязана разузнать, где водятся такие шикарные мужики, как твой.
Я закатываю глаза, а Соня наконец отлепляется, поворачивается к детям:
– Ребята, грузитесь в машину.
– А как же деньги? – спохватывается Паша. – Теть Тань, ваш друг нас кинул, что ли?
– Что? Нет! Он просто забыл, – бормочу я не слишком убедительно. Я не удивлюсь, если Кузнецов и правда слинял, чтобы не платить. Такое вполне в его духе.
– Я никуда не поеду, пока не получу свои деньги, – Пашка злобно топает ногой. – Я их заработал, так что пусть ваш друг раскошеливается.
Соня глядит на него удивленно. Маша тоже принимает воинственную позу, ее серо-голубые глаза мечут молнии.
– И я отказываюсь уезжать, пока мне не заплатили.
– Ничего не понимаю, – признается Соня. – Но раз был какой-то уговор, то…
– У меня ваши деньги! – перебиваю я. – Вот тут.
Я не хочу, чтобы дети потеряли веру в людей. Они еще такие маленькие, наверное, даже в Деда Мороза верят, вот зачем их разочаровывать? Я выуживаю из сумки кошелек и достаю нужные купюры.
– Как и договаривались, каждому по пятьсот рублей.
– А эскимо? – злобно напоминает Машка, она явно далеко пойдет – с такой-то меркантильностью. – Про него вы забыли, да?
Вздохнув, я даю им еще по сотне:
– Вот и на эскимо.
Соня глядит на меня неодобрительно:
– И с чего это мы так сорим деньгами? Хочешь испортить мне детей?
– Нет, что ты, они просто мне очень помогли!
– В работе над статьей? – сладким голосом уточняет подруга.
Я киваю.
– Если опять понадобятся, обращайся, – щедро разрешает она, – чужое творчество для меня святое.
У меня немного дергается глаз – я тру его рукой, чтобы не было заметно.
Соня запихивает Машу и Пашу в машину, а потом, махнув на прощание, выруливает со двора. Я вздыхаю с облегчением: наконец-то у меня есть возможность посвятить себя Кузнецову.