Выбрать главу

— Какая еще?

— Да очередная мистификация насчет вас. Ах, так вы еще не знаете? Нате, прочтите.

«Г-н Арсен Люпен намерен просить у Государственного Совета присоединить к его фамилии фамилию жены, дабы впредь именоваться Люпен де Сарзо-Вандом».

Назавтра в газетах читали:

«Поскольку невеста в соответствии с неотмененным ордонансом Карла X является обладательницей титула и герба Бурбонов-Конде, последней наследницей которых она является, старший сын Люпена де Сарзо-Вандома получит имя принц Арсен де Бурбон-Конде».

А еще на следующий день появилась реклама:

«Универсальный бельевой магазин демонстрирует приданое м-ль де Сарзо-Вандом. Инициалы: Л.С.В.»

Затем иллюстрированный листок опубликовал фотографию: герцог, его дочь и будущий зять, сидя за столом, играют в пикет.

С большой помпой была объявлена дата свадьбы: 4 мая.

Сообщались подробности брачного контракта. Причем Люпен проявил потрясающее бескорыстие. Он заявил, что подпишет контракт с закрытыми глазами, не зная суммы приданого.

Все это выводило из себя старого аристократа. Его ненависть к Люпену приняла просто устрашающие размеры. Он даже переломил себя и отправился к префекту полиции, который посоветовал герцогу быть настороже.

— Мы неоднократно имели дело с этим типом, он использует против вас один из своих излюбленных трюков. Простите мне, господин герцог, это выражение, но он вас «накручивает», так что не попадитесь в ловушку.

— Какой трюк, какая ловушка? — встревоженно спросил герцог.

— Он собирается запугать вас, чтобы в смятении вы совершили поступок, который не сделали бы, будь вы спокойны.

— Но, надеюсь, господин Арсен Люпен не рассчитывает на то, что я отдам ему руку моей дочери?

— Нет, но он надеется, что вы совершите, как бы это выразиться, оплошность.

— Какую?

— Как раз такую, какую он хочет, чтобы вы совершили.

— И что же вы мне посоветуете, господин префект?

— Возвратиться к себе, господин герцог, или, если весь этот шум вас раздражает, уехать в имение и пожить там спокойно, без тревог.

Беседа эта только усилила опасения старого аристократа. Люпен представлялся ему чудовищным злодеем, использующим самые коварные методы и имеющим сообщников во всех слоях общества. Герцог был подозрителен.

И жизнь его стала просто невыносима.

Он делался все раздражительнее и молчаливей, не принимал старинных друзей и даже претендентов на руку Анжелики, кузенов Мюсси, д'Амбуаза и Каорша, которые, перессорившись между собой по причине соперничества, приходили поочередно каждую неделю.

Без всякого повода он прогнал дворецкого и кучера, но, боясь впустить в дом людей Арсена Люпена, никого не принял на их место, так что камердинеру Гиацинту, который служил у герцога почти сорок лет и пользовался его полным доверием, пришлось взять на себя и конюшню и буфетную.

— Папа, — говорила Анжелика, пытавшаяся образумить его, — я не понимаю, чего вы так опасаетесь. Никто в мире не может принудить меня к безумному браку.

— Черт побери! Этого-то как раз я не боюсь.

— Чего же тогда?

— Если б я знал! Похищения, ограбления, нападения! Можно не сомневаться, мерзавец что-то готовит. И, конечно же, мы окружены его шпионами.

В один прекрасный день герцог получил газету, в которой была обведена красным карандашом следующая заметка:

«Подписание брачного контракта состоится сегодня вечером в особняке Сарзо-Вандомов. Церемония произойдет в узком домашнем кругу, и лишь несколько избранных будут допущены поздравить счастливых жениха и невесту. Свидетелями со стороны м-ль Сарзо-Вандом будут князь де Ларошфуко-Лимур и граф де Шартр, г-н Арсен Люпен представит лиц, которые имели честь принять близко к сердцу его дела, — г-на префекта полиции и г-на директора тюрьмы Санте».

Это стало последней каплей. Через десять минут герцог послал Гиацинта отправить пневматической почтой три письма. В четырех он в присутствии Анжелики принял трех кузинов: толстого, грузного, неимоверно бледного Поля де Мюсси, краснолицего, худощавого, робкого Жака д'Амбуаза, маленького, тощего и болезненного Анатоля де Каорша — трех старых холостяков, не отличавшихся ни элегантностью, ни манерами.

Военный совет был краток. Герцог подготовил план кампании, верней сказать, обороны, первую часть какового изложил в кратких и решительных выражениях.

— Сегодня вечером мы с Анжеликой выезжаем из Парижа в наши бретонские владения. Я рассчитываю, племянники, на ваше содействие при отъезде. Ты, д'Амбуаз, заедешь за нами на своем лимузине. Вы, Мюсси, пожалуйста, тоже приезжайте на своем автомобиле и позаботьтесь вместе с моим камердинером Гиацинтом о багаже. Ты же, Каорш, отправишься на Орлеанский вокзал и возьмешь билеты до Ванна в спальном вагоне на поезд, отходящий в десять пятнадцать. Все ясно?

Остаток дня прошел без неожиданностей. Чтобы слух об отъезде не разошелся, герцог только после ужина приказал Гиацинту собрать дорожный сундук и чемодан. Гиацинт и горничная Анжелики должны были ехать с хозяевами.

В девять вечера прислуге было велено идти спать. Без десяти десять герцог, завершавший сборы, услышал гудок автомобиля. Швейцар открыл ворота во двор. Выглянув в окно, герцог узнал ландолет Поля д'Амбуаза и приказал Гиацинту:

— Подите скажите ему, что я уже спускаюсь, и по пути предупредите мадемуазель.

Поскольку Гиацинт все не возвращался, герцог через несколько минут вышел из комнаты, но на площадке на него набросились двое в масках и, прежде чем он успел крикнуть, заткнули рот и связали. Один из них шепнул ему:

— Это первое предупреждение, господин герцог. Если вы не послушаетесь меня и попытаетесь покинуть Париж, будет хуже. — После этого он обратился к своему сообщнику: — Стереги его. А я займусь барышней.

К этому времени двое других преступников управились с горничной, а Анжелика, которой тоже заткнули рот, лежала без чувств в кресле у себя в будуаре.

Но едва ей поднесли к носу флакон с солью, она пришла в себя, открыла глаза и увидела, что над нею склонился молодой человек с симпатичным лицом, одетый в вечерний костюм. Улыбаясь, он сказал ей:

— Прошу меня извинить, мадемуазель. События развиваются несколько неожиданно, и методы, должен признать, необычны. Но обстоятельства порой вынуждают нас к поступкам, против которых восстает совесть. Еще раз извините меня.

Он осторожно взял ее руку и надел на палец широкое золотое кольцо, произнеся:

— Ну вот, мы и обручены. Никогда не забывайте того, кто надел вам это кольцо. Он умоляет вас не бежать из Парижа и подождать здесь изъявлений его преданности. Доверьтесь ему.