Старик несколько раз жадно схватил ртом морозный воздух, собрал все остатки сил и, убедившись, что может идти, двинулся своей лыжней назад.
Началась поземка. Ноги подкашиваются. Суставы скрипят, будто снег в мороз.
Вот и место ставки. Теперь невозможно найти капканы: замело. И старик стал наугад протыкать снег. Он устал от ходьбы, ожесточился и ошалело тыкал палкой в снег. Как сквозь полусон услышал лязг металла. Сломал палку на месте прихвата челюстей капкана — сил не осталось разжать их. «Что ты делаешь?» — кричит кто-то. «Да, да, нельзя так», — отвечает помрачневшее сознание. А руки продолжают делать свое.
Еще два раза слышал Изгин лязг металла. Четвертый капкан так и не нашел. Как же быть? Тогда к нему пришла спасительная мысль — нужно оставить запах человека. Ни один зверь даже близко не подойдет! И старик помочился на куст ольхи.
Усталость валила с ног, но Изгин забыл о ней — его осенила пугливая мысль. Если кто-нибудь был рядом, тот заметил бы: старик весь преобразился, он посмотрел на неясный след лисовина, потом взглянул в сторону сопки, куда скрылись лисы, и неожиданно отчетливо сказал вслух: «Я еще вернусь сюда».
И опять вспухла голова. И опять туман застлал глаза. И одолела старика страшная усталость, будто он только что завершил большой, отнявший у него все силы труд.
Но надо идти. Ветер упруго и настойчиво толкает в спину.
С неба валит крупный снег. Снежинки кружатся перед глазами. Снег пушистый-пушистый; он мягко ложится на плечи, шапку и лицо. О-о, как много снегу!
Тонут широкие лыжи. Старик переступает с таким трудом, будто не снег налипает на лыжи — свинец. Изгин жадно хватает воздух пересохшим ртом. Но воздух будто лишился живительной силы. Старик весь мокрый. А дорога еще длинная-длинная.
Вдруг он увидел: высоко выпрыгивая из снега и с головой проваливаясь в нем, из последних усилий скачет навстречу зверь. Скачет так, будто перед ним быстроногая добыча, которую он настигнет следующим прыжком. Старик обрадованно остановился, узнав в скачущем звере Кенграя. Умный пес, по-видимому, забеспокоился в долгом ожидании хозяина. И снялся с ошейника, как всегда он делал на длительных остановках, и пошел по заметенному следу.
Кенграй в прыжке обдал хозяина комьями снега и, радостно повизгивая, завертелся у ног. У старика же не осталось сил поласкать верного друга.
Собака нетерпеливо вырывается вперед, останавливается, поджидает хозяина, возвращается к нему. Кенграй недоуменно, не мигая, смотрит на хозяина. Что-то смутное и тревожное овладевает собакой, и Кенграй жалобно скулит. Изгин знает, почему волнуется его старый друг. Сквозь наплывший на глаза туман он благодарно смотрит на собаку…
— Идем, Кенграй, идем, — с усилием выговорил старик…
СЕМИПЕРАЯ ПТИЦА
1. ДЕДУШКА ЛУЗГИН И РЕБЯТА
Волны шумно выбрасывались на песчаную косу, били в прибрежные дюны, рушили их склоны. Они слизывали с косы песок и прозрачные, разноцветные камешки. Берег завалили груды зеленовато-бурой скользкой морской капусты, остро пахнущей йодом; мелкие, похожие на оладьи, медузы. Между ними белели большие ракушки. В желтой пене, путаясь в обрывках морской травы, неуклюже копошились длинноногие крабы. Большие серые чайки-поморники с хищным пронзительным криком набрасывались на них.
Дед Лузгин прищурил узкие, в сетке морщин глаза, глянул из-под узловатой руки на небо, на колышущийся после шторма залив. И, будто освободившись от тяжести, глубоко и облегченно вздохнул.
Рядом, бросая на дедушку вопрошающие взгляды, незлобиво переругиваются два босоногих мальчика. В руках у них шишки кедрового стланика.
— Шторм кончился! — нарочито громко сказал мальчик в черной рубашке.
Другой мальчик, в голубой тенниске и закатанных брюках, закричал.
— Молчи, Урьюн! Что ты понимаешь? Тоже мне — моряк: языком бряк, а в голове — звяк.
Мальчик в голубой тенниске хорошо знал своего дедушку: дедушка не любит, когда его опережают, а нетерпеливый Урьюн выскочил не вовремя и мог испортить дело.
Урьюн, недолго думая, ответил:
— Колка — друг бурундука: он расселся на суку и орехи шелушит, никуда он не спешит. — И, довольный своим ответом, состроил рожицу.
Колка насупился и показал кулак.
Дедушка не обратил внимания на препирательства ребятишек, медленно повернулся, не спеша направился к х’асу — вешалам, где сушатся рыболовные снасти и вялится рыба.
Мальчики неотступно сторожили деда, и, когда он взялся за снасти, Урьюн подпрыгнул с радостным криком:
— Ура-а-а-а!
Тут и Колка не мог сдержать радость, он бросился на Урьюна, и друзья закружились, крепко обнявшись.
Вот уже снасти и лодка-долбленка подготовлены к завтрашнему походу.
Галя, стройная девушка, с чуточку раскосыми глазами и двумя тяжелыми косами, встала сегодня рано.
Ей радостно и немного грустно. Радостно оттого, что ее мечта учиться в Ленинграде сбывается. А грустно… Разве не будет грустно без матери, старого доброго Лузгина, неугомонного и любознательного Колки?
Как только солнце ударило в окно, Галя вышла на берег. Она села на склон бугра и, подперев голову ладонями, задумчиво смотрела на залив. Он блестел так, будто на его поверхности беспрерывно переворачивали тысячи перламутровых раковин. Из-под ног осыпается песок. Осыпается тонкими струйками. Песчинки, падая, захватывают соседние песчинки. И вот уже не струйка, а ручей стекает в воду.
Тишина.
Лишь изредка слышится ленивый лай сытой собаки, да легкий плеск напоминает, что на берег змейкой наползла волна.
Коса бугристой, бородавчатой клешней гигантского краба отделила залив Чайво от моря. Море даже в тихую погоду тяжко вздыхает, будто грозится, что оно еще покажет себя.
Нежаркое солнце медленно плывет над прозрачным туманом. Постепенно рябь разбивает залив. И вот он шевельнулся и стал медленно выливаться в море — начинался отлив.
Неожиданный в этой тишине стук вывел Галю из задумчивости. Оглянулась: дедушка Лузгин перенес шесты в лодку, и те гулко ударились о ее днище.
Вскоре появились Колка и Урьюн, взлохмаченные со сна. Они несли мешки с провизией, чайник, кастрюлю. У Колки через плечо висело ружье. Ружье подарил дедушка, когда Колка приехал домой на каникулы. И все лето Колка стрелял по банкам — тренировался. Банки — удобная мишень: они звонко звякают, когда попадешь в них, и совсем не надо после каждого выстрела бегать смотреть, точно ли ты стреляешь.
У Урьюна нет ружья. Но он верит: когда-нибудь и у него будет свое ружье. А пока он охотился на бурундуков и на куликов с рогаткой.
Галя сбежала с бугра, помогла принести легкие весла. А когда охотники уселись — Колка и Урьюн за веслами, дедушка Лузгин на корме, — Галя оттолкнула лодку:
— Удачно идти!
Колка и Урьюн одновременно взмахнули правыми веслами, занесли их, подавшись вперед, аккуратно, без всплеска, погрузили в упругую зеленоватую воду — сделали первый гребок. Вода у лопастей взбилась, с урчаньем завихрилась кругами. Не успели правые весла закончить гребок, как левые, сверкнув лопастями, занеслись для нового гребка. И так — ритмичные взмахи одним веслом, потом другим, правым — левым. И лодка пошла упругими длинными толчками. Дедушка, помогая ребятам, загребал рулевым веслом — лодка уходила в сияющее марево.
Галя вернулась на бугор. И долго сидела в глубокой задумчивости. Теплый ветер лениво шевелил подол ее платья, редкие чайки кричали пронзительно, будто хотели оживить залив.
Вдруг она почувствовала прикосновение к плечу. Повернула голову — за спиной стояла мать. Поверх тугой косы с седыми прядями повязана яркая в голубую полосочку косынка. Сетка морщинок у глаз обозначилась резче — мать улыбалась. Галя ответила тоже улыбкой. Обеим не хотелось нарушать тишину. Легкая грусть и эта утренняя в дымке тумана тишина мягко и неслышно переплетались между собой и, казалось, порождали друг Друга.