Однажды весной кто-то заметил: один из нё ограблен. По следам определили: нё ограбила собака. Следы собаки были крупные, но аккуратные. Они вели в лес.
И с тех пор неизвестная собака стала проникать в закрытые нё и пожирать юколу и скудные запасы нерпичьего жира.
Люди, чтобы поймать пса-грабителя, выставили ловушки с приманками. Но собака будто обладала человеческим умом: она ловко обходила настороженные ловушки и безнаказанно брала приманку.
Тогда жители стойбища решили травить дикого пса домашней сворой. Отобрали несколько крупных и злобных кобелей и стали караулить дикаря.
Но тот не появился в ту ночь. Караулили и в следующую ночь. Но пес будто знал, что его ждет, и опять не появился. А люди сменяли друг друга, но продолжали караулить каждую ночь. И вот на шестую ночь появился дикий пес. По-видимому, голод выгнал из леса. Нет, люди не видели его. Но откормленные кобели вдруг яростно взлаяли и один за другим помчались к крайнему нё. При сильной луне было видно: от нё к лесу стрелой метнулась длинная тень. Кто-то утверждал, что заметил, как луна высеребрила его рыжеватый загривок и сделала пса каким-то неземным.
Долго доносился лай, отдаляясь. Но вот лай перешел в рык и рев. Было ясно: свора нагнала дикаря. И люди облегченно подумали: теперь стойбище избавится от грабителя. Вдруг взметнулся визг и оборвался. «Конец», — подумали люди. Но тут же недоуменно переглянулись: лай донесся с новой силой и вскоре потух вдали.
Когда рассвело, хозяева взяли вернувшихся кобелей на сворки. И увидели: у одного кобеля до основания разорвано ухо, у другого прокушена лапа, у третьего на загривке зияет рваная рана, а четвертого, самого могучего, не узнать: морда разбита, будто колотили по ней обухом топора. И подивились люди, какой же силой и ловкостью надо обладать собаке, чтобы отбиться от целой своры ездовых кобелей!
Прошло несколько спокойных ночей. И так уж случилось, что мальчик, сын хромоногого, выйдя поздно вечером за дровами, увидел: огромный стройный пес желтой масти воинственно прохаживался среди привязанных к кольям трех тощих кобелей, а те покорно прижимали уши, приседали и водили куцыми обрубленными хвостами.
Когда вышли взрослые, пса уже не было. Только три тощих кобеля пристально смотрели куда-то в ночь.
Наутро жена хромоногого вынесла объедки от скудного завтрака, чтобы дать непривязанной суке. Обычно сука поджидала у порога, когда ей вынесут эти объедки. Но на этот раз ее нигде не было.
Женщина громко звала собаку, но та не появлялась.
Женщина так и не дозвалась, пришлось отдать объедки кобелям-бездельникам, от которых летом нет никакого проку.
Сука объявилась через три дня. Она стелющимся шагом подошла к хозяйке, лизнула ей ногу. Увлажненные глаза полны усталости. Она была какая-то другая: шерсть на ней лоснилась, будто ее долго откармливали; когда ее звали, она словно не слышала. Она теперь подолгу лежала на солнцепеке и старательно вылизывала себя, не отвечала на ласковый зов мальчика. Она была озабочена какой-то великой заботой. Казалось: в мире существует она одна.
Прошло два месяца, и однажды утром хромоногий воскликнул:
— Хы! Да наша сука отяжелела!
Как-то в середине лета, когда мальчик с отцом вернулись с рыбалки и привезли матери жирных красноперок, мать загадочно улыбнулась и сказала сыну:
— Сходи-ка в конуру, посмотри.
Мальчик вышел посмотреть. И что увидел: из-под усталой суки выглядывали маленькие игрушечные лапки с белыми коготками и тонкие мышиные хвостики с белесой редкой шерстью. Лапки и хвостики беспокойно шевелились, и снизу, из-под суки, доносилось недовольное попискивание щенков, ищущих соски, и сочное торопливое причмокивание тех, кто сосал молоко матери.
Вслед за сыном подошел отец. Он криво уставился на суку и усмехнулся почему-то горько. Потом резко наклонился, сдвинул суку ногой, схватил одного щенка за задние лапки и перевернул. Сказал: «Щенок-кобелек». Схватил второго, потянул кверху. Но щенок намертво всосался в розовую пухлую соску, обхватив ее такими же розовыми лапками. «Ох и жадный ты!» — сказал хромоногий, не то сердясь, не то поощряя. Взглянув между задних лапок щенка, отец сказал: «Щенок-кобелек»…
В выводке одна сука и восемь кобелей как на подбор!
Отец опять усмехнулся и печально сказал:
— Сын мой, ты мечтал об упряжке — вот тебе целая упряжка. И смотри, какая будет отборная, красивая упряжка: все кобели одной масти!
Мальчик счастливо запрыгал, прибежал к матери:
— Мама! У меня будет самая лучшая упряжка!
— Когда станешь большой, у тебя будет самая лучшая упряжка, — ответила мать.
— Нет! Сейчас у меня будет самая лучшая упряжка! — возразил мальчик.
— Но ведь сейчас лето… И щенки еще не подросли… — сказала мать.
Наступила осень, дождливая, ветреная. Хромоногий каждое утро выходил из то-рафа, всматривался в низкое, тяжелое небо. Иногда шквалом разрывало тучи и между ними голубыми окнами пробивалось небо. И тогда хромоногий облегченно вздыхал и шел готовить рыболовные снасти. Но зря он это делал: следующий шквал приносил новые тучи. И мир заливал дождь, крупный, холодный.
Хромоногий не успел за лето заготовить столько юколы, чтобы быть уверенным, что весна не принесет беды. Он еще надеялся на осенний ход кеты. Но непогодь или задержала этот ход, или кета прошла незамеченной в бурных потоках разлившейся реки.
Всему бывает конец. Конец наступил и шторму.
Вышел хромоногий на реку, хотя знал: рискованно ставить сети, когда река озверело вырывается из русла.
Вышел хромоногий на реку, поставил сети. И тут же был наказан, бурное течение бросило на его сети огромное суковатое дерево. И от сетей остались обрывки. А у хромоногого сети были одни-единственные.
Вернулся хромоногий к себе, сказал испуганной жене:
— Раз нет счастья отроду, его и не будет. Не печалься, жена. Станет лед, будем удочками ловить рыбу.
А на следующий день мальчик увидел: отец подпоясался ремнем и стал класть щенков себе за пазуху. Хватает щенков за голову и сует за пазуху. Одного, второго, третьего… Семь кобельков положил за пазуху. Оставил одного, у которого щеки были желтее, чем у других, того, который в первый же день жадно всосался в сосок матери и никак не отпускал, когда хромоногий хотел перевернуть его на спину.
Мальчик испуганно следил за действиями отца, еще не понимая, чего он хочет.
— Пап, ты это зачем? — спросил мальчик.
И тут страшная догадка поразила мальчика, и он закричал:
— Нет! Нет! Не дам!
Мальчик повис на шее отца. Он ощущал под животом живые комочки, чувствовал, что щенкам больно от его тяжести, но мальчик не отпускал рук и плакал:
— Нет! Нет! Не дам!
Вокруг тревожно бегала сука. Хромоногий пнул ее кривой ногой и тяжело поплелся к реке. А мальчик, раскидывая ноги в разные стороны, цеплялся ими за кустарники, чтобы хоть как-то задержать отца.
У самого обрыва остановился хромоногий. Он устал и дышал тяжело. Сын мешал ему. И хромоногий двинул плечами, пытаясь стряхнуть мальчика, но тот продолжал висеть на его шее. Тогда он схватил сына за кисти, но руки сына будто окаменели.
Долго стоял хромоногий над бурлящей рекой. Стоял угрюмый, темный. Потом медленно повернул к стойбищу.
Морозы недолго заставили ждать. Несколько дней было ясных. Потом в мире что-то сместилось. Ветер сорвался из-за гор, будто высокие хребты долго держали его и не пускали. Налетел студеный ветер, оледенил все за собой.
К тому времени щенки понимали свои имена и шли на зов. Они все реже и реже лезли к матери под ее теплое брюхо, больше спали отдельно на сене, свернувшись пушистыми клубками. Выспавшись, они резвились во дворе, дрались с соседскими щенками. Все драки возглавлял желтощекий щенок по имени Тынграй.